Хронотехник

Недавно я начал писать заметки о влажном классическом бритье (ВКБ). Казалось бы, борода — дело сугубо личное, гигиеническое и даже медитативное. Бритьё не должно вызывать серьёзных споров. Ведь все бреются: мужчины и женщины, кто-то сбривает бороду, кто-то удаляет волосы на теле. Это часть быта, рутина. Однако, если задуматься, привычная процедура раскрывает неожиданный исторический контекст. Оказывается, так было не всегда. В определённые моменты вопрос «брить или не брить» становился вопросом жизни и смерти, идентичности, преданности и веры...

Помнишь свое первое бритьё? А свой первый станок? Тот самый, советский, с прохладной металлической ручкой. Его просто вручили в руки. Будто умение бриться должно было проявиться само, по генетической памяти. Никто не объяснял, под каким углом его держать. Просто: «Вот, брейся, уже взрослый». Потом появились картриджи: с одним, тремя, с пятью лезвиями... И мы вздохнули с облегчением — не нужно было думать об угле. Они прощали всё. Но вместе с простотой куда-то ушло и это странное мужское знание, маленькое ремесло...

Знаешь, есть такие сообщества — аудиофилы, любители виски, фанаты механических клавиатур. Приходишь к ним, а они говорят на своём языке. Про «высокие», «низы», «песок» и «буревестник». Так и в нашем мире — мире влажного классического бритья. Мире, где утро начинается не со спешки, а с ритуала. Со взбивания пены в тёплой чашке, с неторопливого скольжения тяжёлой бритвы по лицу, с тишины, в которой слышен только хруст щетины под лезвием. Новичок, попав на форум или в чат таких же одержимых, тут же споткнётся о странные трёхбуквенные шифры...

Я долго ходил вокруг Т-образных станков и, как обычно, всё упиралось в деньги. Потому что как ни крути, а если начинаешь копать тему ВКБ чуть глубже, очень быстро натыкаешься на немцев. Mühle. И чаще всего — на R89. Про него говорят так, будто это не станок, а точка отсчёта: мягкий, предсказуемый, безопасный. Такой, которым невозможно «переусердствовать», даже если руки растут не совсем из нужного места. Проблема одна — цена. Не катастрофа, но и не «взял на пробу». Особенно когда ты уже побрился...

Почти месяц воздух звенит от мороза. Кажется, вся жизнь замерла в этой ледяной ясности. Только старая черёмуха над крышей не спит. Она ждёт своих часовых. Прилетают с последним светом, как по ведомому им распорядку. Самец да самка. Садятся в высокую развилку, что открыта всем ветрам, и замирают. Кажется непостижимым: как можно так сидеть в эту стужу, на самой вершине, где холод особенно цепок? Но они не страдают. Они преображаются. Каждая птица превращается в шар из перьев — рыхлый, воздушный. Это их главная защита: не шкура, а целая прослойка тёплого воздуха, запертого пухом...

Есть одна странная деталь в компьютерных апгрейдах. Мы можем месяцами выбирать процессор, сравнивать видеокарты, считать проценты прироста производительности, спорить о температурах и частотах, но в какой-то момент просто подключаем всё это новое железо к старому монитору — и на этом история заканчивается. Монитор почти всегда остаётся «на потом». Временным решением, которое почему-то растягивается на годы. Я через это прошёл сам. Компьютер обновился, система стала мощнее, видеокарта наконец-то перестала быть узким местом, цифры в бенчмарках радовали глаз...

Есть изобретения, которые меняют мир тихо. Без взрывов, без лозунгов, без революционных манифестов. Просто однажды утром человек смотрит в зеркало — и делает привычное движение уже иначе. Так было с безопасным станком. И так случилось с Кингом Кэмпом Жиллеттом. Он не был юным гением и не сделал открытие в двадцать лет. Напротив — к моменту, когда идея пришла ему в голову, Жиллетту было за сорок. За плечами — череда неудач, мелкие изобретения, торговля, разочарования. Он знал, что такое усталость от мира и от самого себя...

Иногда кажется, что мы возвращаемся к старым вещам из ностальгии. Потому что «так было у деда», потому что «раньше делали надёжнее», потому что хочется ухватиться за что-то устойчивое в мире, который слишком быстро меняется. Но чаще всего возврат — не про прошлое. Он про понимание, к которому раньше просто не было доступа. Я много лет брился так, как бреется большинство. Быстро, бездумно, между делом. Станки с несколькими лезвиями, скользкие полоски, обещания идеальной гладкости за один проход. Всё было устроено так, чтобы я не участвовал...

Рынок ПК-железа переживает эстетический кризис среднего возраста. Корпуса — со стеклом, подсветка — везде, даже там, где она физически не нужна, сборки — строго «чёрно-белые» или «снежно-молочные». Компьютер больше не просто инструмент, а объект для фото, рилсов и лайков. На этом фоне кабель-менеджмент превратился почти в религию. Провода прячут так старательно, будто за ними охотится спецназ. Видеоблоги учат, как затянуть жгуты «в ноль», чтобы внутри корпуса воцарилась стерильная пустота. Проблема в том, что идеальный внешний вид и реальная надёжность — не всегда союзники...

Дата — 2 января. Новый год, едва успев начаться, сделал городу не просто подарок, а вызов на память. «Впервые за двадцать лет», — шепчутся люди в соцсетях, и в этом шепоте слышен не столько укор коммунальщикам, сколько благоговейный трепет. Два десятилетия. Целое поколение калининградцев, для которых бесснежный Новый год был нормой, впервые видят, как их город тонет в молчаливом, неостановимом падении снега. Выходя на улицу, понимаешь, что попал в межвременье. Остров, сердце старого Кёнигсберга, растворился...

Знакомо это чувство? Сидишь в офисе, а твой компьютер — отдельный вид спорта. Он не работает, он мучается. Ворчит вентиляторами, задумчиво открывает вкладки, а любая программа посвежее вызывает у него экзистенциальный кризис. У меня под столом стоял как раз такой страдалец. Внутри — вроде бы не совсем древность: процессор Intel Core i3 четвертого поколения, 8 гигов оперативки и даже SSD. В 2014 году, наверное, это была зверь-машина. Но сейчас он смотрел на простейший видеоредактор CapCut так, будто я прошу его рассчитать полёт на Марс...