— Ты серьёзно думаешь, что я буду жить под одной крышей с этой змеёй? Мама, ты вообще в своём уме была, когда это придумывала? — Нина стояла посреди старого деревенского дома, сжимая в руках мятый листок с завещанием.
Её голос дрожал от возмущения. Рядом, у печки, застыла Тамара — старшая сестра, которую Нина не видела восемь лет. Восемь долгих, молчаливых лет.
А ведь когда-то они были неразлучны...
Деревня Малиновка встретила сестёр ранним октябрьским утром. Листья на берёзах уже пожелтели, воздух пах дымом и прелой травой. Старый родительский дом стоял на краю села, чуть покосившийся, но всё ещё крепкий.
Мама ушла месяц назад. Тихо, во сне, как и мечтала. Соседка Клавдия Степановна нашла её утром, когда зашла за молоком.
На похороны приехали обе дочери. Стояли по разные стороны могилы, не глядя друг на друга. Односельчане шептались, качали головами.
— Вот до чего дошло. Родные сёстры, а хуже чужих.
После поминок местный нотариус, молодой парень в мятом пиджаке, зачитал завещание. И мир перевернулся.
«Дом и участок завещаю дочерям в равных долях. Однако право собственности они получат только после того, как проживут вместе в этом доме шестьдесят дней. Если одна из них уедет раньше срока — её доля переходит благотворительному фонду помощи бездомным животным. Девочки мои, я знаю, вы злитесь друг на друга. Но вы — всё, что осталось от нашей семьи. Помиритесь. Ради меня. Ради себя».
Нина тогда едва не задохнулась от возмущения. Шестьдесят дней? С Тамарой? После всего, что было?
— Я могу отказаться, — сквозь зубы процедила она.
— Можете, — кивнул нотариус. — Тогда ваша доля автоматически...
— Я поняла.
Дом стоил денег. Хороших денег. Участок в двадцать соток, сад, выход к речке. В последние годы сюда зачастили москвичи, скупали старые избы, строили дачи. Один такой покупатель уже приходил к маме, предлагал три миллиона.
Нина работала библиотекарем в районном центре. Её зарплаты едва хватало на съёмную комнату и макароны. Полтора миллиона — это была бы совсем другая жизнь.
У Тамары, судя по потёртому пальто и дешёвым сапогам, дела обстояли не лучше.
— Ладно, — выдохнула Тамара первой. — Шестьдесят дней. Переживём как-нибудь.
Первая неделя прошла в ледяном молчании.
Они разделили дом негласным договором: Нина заняла маленькую комнату с окном в сад, Тамара — большую, родительскую. Кухня была общей, но они умудрялись готовить в разное время, избегая встреч у плиты.
Нина вставала в шесть, варила кашу, уходила гулять к речке. Возвращалась, когда Тамара уже закрывалась в своей комнате.
Вечерами в доме стояла такая тишина, что было слышно, как скрипят половицы под ногами мышей.
На пятый день Нина не выдержала. Она сидела на кухне, грея руки о чашку с чаем, когда Тамара вошла за водой.
— Долго мы будем играть в молчанку? — спросила Нина, не поднимая глаз.
— А ты хочешь поговорить? — Тамара застыла у раковины. — О чём? О том, как ты разрушила мою жизнь?
— Я разрушила? — Нина вскочила, расплескав чай. — Это ты украла у меня всё! Мужа, дом, будущее!
— Украла? Лёша сам ко мне пришёл! Сам! Потому что ты его достала своими претензиями и вечным нытьём!
— Он был моим мужем!
— Он был несчастным человеком, который задыхался рядом с тобой!
Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Восемь лет молчания — и вот, прорвало.
— Ты всегда была
такой, — прошипела Нина. — Всегда забирала всё лучшее. В детстве — игрушки. В школе — внимание учителей. А потом — моего мужа.
— Твоего мужа? Вы прожили вместе полтора года! Полтора несчастных года, пока ты пилила его за каждую копейку! Он приходил ко мне и плакал, понимаешь? Взрослый мужик сидел и плакал, потому что не знал, как от тебя уйти!
— И ты, конечно, его утешила. В своей постели.
Тамара отшатнулась, будто получила пощёчину.
— Ты... ты правда так думаешь? Что я специально? Что я планировала?
— А разве нет?
Повисла тишина. За окном каркнула ворона.
— Нет, — тихо сказала Тамара. — Я не планировала. Оно просто случилось. И я до сих пор не знаю, было ли это правильно.
Она развернулась и вышла, забыв про воду.
После той ссоры что-то изменилось.
Молчание осталось, но теперь оно было другим — не ледяным, а скорее выжидающим. Словно обе понимали: рано или поздно придётся говорить по-настоящему.
На десятый день сломался насос в колодце. Нина обнаружила это утром, когда пошла за водой и вытащила пустое ведро.
— Та-а-ак, — протянула она, заглядывая в тёмную глубину. — Приехали.
Тамара вышла на крыльцо, кутаясь в старый мамин платок.
— Что случилось?
— Насос накрылся. Воды нет.
— И что теперь?
— Вызывать мастера. Или чинить самим.
Они посмотрели друг на друга. Мастер в такую глушь ехал бы неделю, да и стоил бы как крыло от самолёта.
— Папа держал инструменты в сарае, — вспомнила Тамара. — Может, там что-то есть?
В сарае нашлись не только инструменты, но и старая тетрадка с папиными записями. Он был рукастым мужиком, всё делал сам, а главное — записывал каждый ремонт.
— Смотри, — Нина листала пожелтевшие страницы. — Тут есть про насос. Схема, запчасти...
— Дай сюда.
Они склонились над тетрадкой, плечом к плечу. Впервые за восемь лет.
Ремонт занял весь день. Нина держала фонарик, Тамара крутила гайки. Они перемазались, промокли, трижды чуть не уронили насос обратно в колодец.
Но к вечеру вода пошла.
— Получилось! — Нина засмеялась, глядя на струю из крана. — Тамара, мы это сделали!
— Получилось, — Тамара улыбнулась — впервые за всё время. — Папа бы гордился.
Они стояли на кухне, грязные и счастливые, и вдруг Нина поняла, что злость куда-то ушла. Не исчезла совсем, но отступила, спряталась в дальний угол.
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду.
Разговор случился на третьей неделе.
Они сидели вечером у печки — Тамара подбрасывала дрова, Нина штопала старые занавески. За окном выл ветер, первый снег кружился в свете фонаря.
— Лёша ушёл от меня через два года, — вдруг сказала Тамара, не поднимая глаз. — Просто собрал вещи и уехал. Оставил записку: «Прости, я не создан для семейной жизни».
Нина замерла с иголкой в руке.
— Я не знала.
— Откуда тебе знать? Мы же не разговаривали.
— И что потом?
Тамара помолчала, глядя в огонь.
— Потом я узнала, что у него всё это время была другая. Молоденькая, двадцать три года. Он ушёл к ней.
— То есть...
— То есть он и меня бросил точно так же, как тебя. Только я этого восемь лет стыдилась и молчала.
Нина медленно отложила шитьё.
— Почему ты мне не позвонила тогда? Когда он ушёл?
— А ты бы ответила?
— Не знаю. Наверное, нет.
— Вот поэтому и не позвонила.
Они снова замолчали. Огонь потрескивал, тени плясали на стенах.
— Я его никогда не любила по-настоящему, — вдруг призналась Нина. — Лёшу. Мне просто хотелось замуж. Все подруги уже были замужем, а я... Он первый предложил, и я согласилась.
— Я тоже, — кивнула Тамара. — Думала, раз уж так вышло, буду любить. Убеждала себя каждый день. А потом он ушёл, и я поняла, что даже не расстроилась по-настоящему.
— Выходит, мы обе...
— Выходит, да. Две дуры, которые разругались из-за человека, который того не стоил.
Нина почувствовала, как к горлу подступает комок.
— Восемь лет, Тома. Мы потеряли восемь лет. Мама всё это время звала нас вместе на праздники, а мы...
— Мы были слишком гордыми. Обе.
— Она так и не увидела нас помирившимися.
Тамара встала, подошла к окну.
— Может, видит сейчас?
— Ты веришь в это?
— Не знаю. Но хочется верить.
После того вечера лёд окончательно треснул.
Они стали разговаривать — сначала осторожно, потом всё свободнее. Вспоминали детство, родителей, смешные случаи из школы. Оказалось, у них накопилось столько общих воспоминаний, что хватило бы на несколько книг.
— Помнишь, как мы с тобой в пятом классе решили сбежать в Москву? — смеялась Нина. — Собрали рюкзаки, взяли мамино варенье...
— И ушли аж до околицы! А потом ты испугалась коровы деда Митрича и побежала домой.
— Это не я испугалась! Это ты первая побежала!
— Враньё! У меня даже фотография есть, где ты ревёшь, а корова стоит в трёх метрах!
Они хохотали до слёз, как в детстве. И Нина вдруг поняла, как сильно скучала по этому — по сестре, по настоящей близости, по человеку, который знает тебя с пелёнок.
На пятой неделе случилась беда.
Нина проснулась ночью от странного звука. Тамара стонала в соседней комнате, и это был не сон.
— Тома? — Нина толкнула дверь. — Что с тобой?
Тамара лежала на кровати, скрючившись от боли. Лицо — белое, на лбу капли пота.
— Живот... — прохрипела она. — Режет...
Нина похолодела. До ближайшей больницы — сорок километров. Скорая в такую глушь будет ехать час, не меньше.
— Держись. Я вызову врача.
Она схватила телефон. Руки тряслись. Диспетчер долго уточняла адрес, переспрашивала.
— Пришлите машину! Пожалуйста! Человеку плохо!
Скорая приехала через пятьдесят минут. Нина провела это время рядом с сестрой, держа её за руку, поя водой, рассказывая какую-то ерунду, лишь бы Тамара не отключалась.
— Не бросай меня, — шептала Тамара. — Пожалуйста, Нин...
— Никогда. Слышишь? Никогда больше.
В больнице сказали — острый аппендицит. Нужна срочная операция.
Нина сидела в коридоре три часа. Пила невкусный кофе из автомата, смотрела на белые стены, молилась — хотя не молилась уже много лет.
Когда хирург вышел и сказал, что всё прошло хорошо, Нина разрыдалась. Прямо в коридоре, на жёстком больничном стуле.
Тамару выписали через неделю. Нина забрала её на попутке, привезла домой, уложила в кровать.
— Ты не обязана за мной ухаживать, — слабо сказала Тамара.
— Обязана. Ты моя сестра.
— Мы столько лет...
— Забудь. Это было глупо. Мы обе были глупыми.
Тамара закрыла глаза.
— Мама знала. Она всё знала. Поэтому и придумала это условие.
— Конечно, знала. Она всегда была умнее нас.
Следующие две недели Нина готовила бульоны, меняла повязки, читала Тамаре вслух старые журналы, которые нашла на чердаке. Они много разговаривали — о прошлом, о настоящем, о будущем.
— Я не хочу продавать этот дом, — вдруг сказала Тамара однажды вечером.
Нина удивлённо посмотрела на неё.
— Почему? Ты же говорила, тебе нужны деньги.
— Нужны. Но... Это же наш дом, Нин. Здесь всё наше детство. Все воспоминания. Мама и папа. Если мы его продадим — что останется?
— Ничего, — тихо согласилась Нина. — Только мы.
— Вот именно.
Они помолчали.
— А если сделать здесь гостевой дом? — предложила Нина. — Приезжают же туристы. Можно сдавать комнаты, устраивать экскурсии по окрестностям...
— Ты серьёзно?
— Почему нет? Работать можно удалённо, я давно хотела попробовать. Книги оцифровывать, редактуру делать.
— А я могла бы готовить. Помнишь, мама всегда говорила, что у меня талант к выпечке?
— Твои пирожки в детстве сметали за минуту.
Они переглянулись — и засмеялись.
— Мы что, правда это обсуждаем?
— Похоже, да.
Шестьдесят дней подошли к концу.
Утром последнего дня сёстры сидели на крыльце, кутаясь в одинаковые платки — мамины, найденные в сундуке. Снег уже укрыл землю белым одеялом, дым из трубы поднимался ровным столбом.
— Ну что, — сказала Нина. — Формально мы свободны. Можем разъехаться.
— Можем, — кивнула Тамара. — Ты уедешь?
— Нет. А ты?
— Тоже нет.
Они улыбнулись друг другу.
— Мама была бы рада, — сказала Тамара.
— Она и так рада. Я уверена.
Из дома донёсся запах свежих пирожков. Тамара с утра замесила тесто — сказала, что нужно отметить.
— Пойдём? — спросила она, вставая.
— Пойдём.
Нина задержалась на секунду, глядя на заснеженный сад. Где-то там, под старой яблоней, они с Тамарой в детстве закопали «секретики» — стёклышки, фантики, бусинки. Интересно, они всё ещё там?
— Нин! Остынет же!
— Иду!
Она вошла в дом. На кухне было тепло и светло. Тамара уже разливала чай по чашкам — тем самым, с синими цветочками, которые мама хранила для особых случаев.
— Знаешь, — сказала Нина, садясь за стол, — я только сейчас поняла одну вещь.
— Какую?
— Лёша нас разлучил. А мама — снова соединила. Даже после того, как её не стало.
Тамара протянула ей чашку.
— За маму?
— За маму. И за нас.
Они чокнулись. За окном падал снег, в печке потрескивали дрова, а на столе стояла тарелка с пирожками — такими же вкусными, как в детстве.
Прошёл год.
Гостевой дом «Малиновка» открылся в мае. Первыми гостями стала молодая пара из Москвы, которая искала тишины и свежего воздуха.
— Как у вас здесь хорошо! — восхищалась девушка. — И пирожки потрясающие! Рецепт не дадите?
— Фамильный секрет, — улыбалась Тамара. — Передаётся только по женской линии.
Нина занималась бронированием, вела страничку в интернете, организовывала прогулки по лесу. Оказалось, туристам нравилась настоящая деревенская жизнь — с баней, рыбалкой и вечерами у печки.
Сёстры жили в соседних комнатах — тех самых, которые занимали в первые дни. Только теперь между ними была не стена молчания, а открытая дверь.
Иногда по вечерам они садились на крыльцо и смотрели на звёзды. Разговаривали обо всём и ни о чём. Вспоминали прошлое, строили планы на будущее.
— Как думаешь, — спросила однажды Тамара, — мы бы помирились, если бы не мамино завещание?
Нина задумалась.
— Не знаю. Наверное, нет. Мы же обе упрямые.
— В маму.
— В маму.
Они рассмеялись.
— Спасибо ей, — сказала Тамара. — За всё.
— Спасибо, — согласилась Нина.
На кухне звякнул таймер — пироги были готовы. Тамара встала, отряхнула платье.
— Пойду доставать. А ты налей чаю, ладно?
— Ладно.
Нина осталась на крыльце ещё на минуту. Смотрела на звёзды и думала о том, как странно устроена жизнь.
Восемь лет назад она потеряла сестру. Думала — навсегда.
А оказалось — просто нужно было время. И один старый дом, который свёл их вместе.
Мамин голос вдруг зазвучал в памяти — тёплый, чуть насмешливый: «Девочки мои, вы же всё, что у вас есть. Не будьте дурами».
— Не будем, мам, — прошептала Нина. — Обещаю.
Она встала и пошла в дом — туда, где её ждала сестра, горячий чай и целая жизнь впереди.