Капитан дальнего плавания Артём Семёнович Горшков ненавидел тишину на берегу. После сорока пяти дней рейса, когда уши ещё три недели звенели от гула машин «Петра Великого», лесовоза под либерийским флагом, домашняя тишина его пятиэтажки в портовом районе давила, как вода на предельной глубине. Она была неправильной, мёртвой. Он ходил по квартире, слушая, как скрипят половицы, как шуршит песок в раковине, принесённый на подошвах с бразильского пляжа, и ждал. Ждал, когда можно будет снова уйти.
Именно поэтому, возвращаясь из очередного рейса холодным мартовским вечером, он услышал это сразу. Не тишину, а звук. Тонкий, прерывистый, царапающий душу — скулёж. Он шёл с пустыря за гаражами, куда Артём Семёнович выходил покурить, глядя на огни порта. Капитан, привыкший различать скрип такелажа в шторм и гул неисправного дизеля в десятке других, выделил этот звук из городского гула безошибочно. Зов беды.
Он нашёл его в развалинах старой котельной. В луже талого снега и ржавой воды лежал комок грязного меха, больше похожий на тряпку. Щенок. Породы никакой, просто дворняга, но с необычными ушами — одно стояло торчком, другое, разорванное, вероятно, в драке, висело тряпочкой. Но глаза… глаза были огромные, синие, как вода в тропической бухте на рассвете. И в них не было страха. Было вопрошание.
— Ну что, морячок, сел на мель? — хрипло спросил Артём Семёнович, снимая кожаную перчатку.
Щенок в ответ тявкнул — хрипло, едва слышно — и лизнул его голую ладонь шершавым, тёплым языком. Это было решение. Капитан, никогда не имевший дома даже кошки, засунул трясущееся существо за пазуху под тёплую робу и понёс домой, чувствуя, как к его телу прижимается крошечное, бьющееся сердце.
Жена, Лидия, встретила это без восторга.
— Артём! Ты с ума сошёл? У нас же ковры, мебель! И я на дежурства уезжаю — кто с ним будет?
— Он, — коротко бросил Горшков, ставя на пол в ванной щенка, который тут же оставил лужу на кафеле. — Он будет меня ждать. А я — возвращаться. У каждого на судне должна быть задача.
Щенка назвали Сигналом. Артём Семёнович, покопавшись в морском словаре, нашёл именно это слово. «Сигнал — условный знак для передачи на расстояние приказаний, донесений, предупреждений…». Этот пёс был его сигналом с берега. Его личным маяком.
Часть 1. Швартовы и ритуал
Первые месяцы были временем притирки. Лидия ворчала, но тайком подкармливала щенка кусочками колбасы. Артём Семёнович, вместо того чтобы готовиться к новому рейсу, строил во дворе будку «по всем правилам морского устава» — непродуваемую, с тамбуром, как у каюты.
— Ты что, ему кают-компанию организуешь? — усмехалась Лидия, наблюдая, как муж приколачивает табличку «Сигнал. Капитан 1-го ранга (дворовой)».
— Территорию маркировать надо! — отшучивался капитан. — Чтобы всякие хулиганы знали — здесь свой закон, свой командир.
Главным стал ритуал отхода. За три дня до выхода в море Артём Семёнович начинал собирать чемодан. Сигнал, к тому времени уже подросший в лопоухого, неуклюжего подростка с умнейшим взглядом, ходил за ним хвостом, тыкался носом в брюки, скулил. Он чувствовал.
— Всё, дружище, швартовы отдаём, — говорил капитан в последнее утро, приседая перед псом. Он снял с шеи старый, потертый, свитерный реглан, пахнущий табаком и морем. — Держи. Это мой запах. Охраняй. И жди. Я всегда возвращаюсь. Такой закон: капитан последним покидает корабль, но он обязательно на него возвращается.
Сигнал брал зубами рукав и тащил его в будку, на свою лежанку. Это было священнодействие.
Провожали всегда вместе. Лидия и Сигнал шли с Артёмом Семёновичем до автобусной остановки, откуда он ехал в порт. Пёс сидел как вкопанный, не сводя глаз с хозяина.
— Смотри за ним, — кивал капитан жене, гладя Сигнала по голове. — И чтобы без драк. Ты у меня теперь старпом на берегу.
— Да он у меня уже всех местных котов в подчинение принял, — смеялась Лидия.
Автобус увозил Артёма Семёновича. Лидия шла домой. А Сигнал… Сигнал оставался. Он сидел на остановке ровно час — время, за которое автобус доезжал до порта. Потом, тяжело вздохнув, возвращался домой, забирался в будку, нюхал реглан и замирал в ожидании.
Рейс длился от полутора до трёх месяцев. Каждый день, ровно в шесть вечера, когда в их часовом поясе наступали сумерки, Сигнал приходил на остановку. Садился на то же место. И ждал час. Он не смотрел на дорогу. Он смотрел в ту точку на горизонте, куда уехал автобус, как будто мог увидеть сквозь дома, поля и моря белый силуэт «Петра Великого». Он ждал, пока внутренний «таймер» не даст отбой. Потом шёл домой. Изо дня в день. Без единого сбоя.
Соседи смеялись, потом привыкли, потом начали уважать.
— Ваш-то сигнальщик опять на посту, — говорили Лидии. — Как часы.
— У него график, — с гордостью отвечала она. — Морская дисциплина.
А однажды зимой, когда Лидия задержалась на работе и вернулась затемно, её сердце ёкнуло: двор пуст, будка пуста. Она бросилась к остановке. И увидела картину: под фонарём, в круге жёлтого света, лежал снежный холмик. Это был Сигнал. Он замел его снегом, но он не ушёл. Он ждал. Потому что «час» ещё не истёк. Лидия расплакалась, откопала его, отнесла домой оттирать. Он смущённо вилял хвостом, будто извиняясь за свою принципиальность.
Часть 2. Диалоги у моря
Лучшими были моменты возвращения. Артём Семёнович, загорелый, пропахший соляркой и океаном, выходил из автобуса, и его встречал безумный вихрь радости. Сигнал носился вокруг, подпрыгивал, лизал руки, скулил, визжал, теряя всю свою «офицерскую» выдержку.
— Спокойно, спокойно, старпом! Докладывай обстановку! — смеясь, отбивался капитан, а сам прижимал пса к себе, зарываясь лицом в его шерсть, пахнущую домом и верностью.
— А он тебе всю смену без нареканий отстоял, — докладывала Лидия, улыбаясь. — Только в прошлую субботу с почтальоншей Шурочей чуть не поссорился — она тебе телеграмму принесла, а он не пускал во двор без пароля.
— Молодец! Бдительность превыше всего!
Вечера после возвращения были священными. Артём Семёнович и Сигнал сидели на крылечке, пёс, положив голову ему на колени, смотрел на него преданными глазами.
— Ну что, Сигнал, рассказывай, — начинал Артём Семёнович. — Как тут без меня? Держали оборону?
Сигнал в ответ вздыхал, как будто действительно нёс тяжкое бремя.
— Кот Василий с пятого опять на разведку заходил? — капитан кивал в сторону забора.
Пёс настораживал ухо и тихо ворчал. «Заходил, капитан. Но был отброшен».
— А воробьиная банда? Не засиживались на яблоньке?
Виляние хвостом. «Нет, капитан, соблюдали нейтралитет».
— Молодец. Я там, знаешь, в Сингапуре, видел одного ризеншнауцера… Вот это пес! На яхте у миллионера живёт. Но ты знаешь, что я подумал?
Сигнал смотрел вопросительно.
— Подумал я: а мой Сигнал — лучше. Потому что он не на яхте верен. Он тут, на земле. Самый надёжный швартов. Ты у меня — как якорь. Самый тяжёлый. Который держит, чтобы не унесло в шторм.
Они разговаривали часами. Артём Семёнович рассказывал про дельфинов, про шторма, про огни чужих портов. Сигнал слушал, и казалось, он всё понимает. Просто понимал по-своему: интонацию, тепло в голосе, ладонь на голове.
Часть 3. Штормовое предупреждение
А потом пришла беда. Не в море. На берегу. У Артёма Семёновича, во время короткой проверки в машинном отделении ещё в порту, сорвалась тяжёлая стальная заглушка с трубопровода. Удар пришёлся в грудь. Сломаны рёбра, ушиб сердца. Его списали на берег. Не на три месяца. Навсегда.
Капитан, который полжизни провёл в борьбе со стихией, не смог бороться с тишиной квартиры. Мир сузился до размеров дивана, телевизора и окна, из которого была видна лишь грязная стена соседнего дома. Он стал угасать. Как корабль, оставленный без хода, который начинает обрастать ракушками и медленно тонуть.
Сигнал не понимал. Его ритм был разрушен. Хозяин дома, но он не уходит. А значит, и возвращаться не нужно? Пёс сбился с толку. Он продолжал ходить на остановку в шесть вечера, но теперь сидел там не час, а до тех пор, пока Лидия или сам Артём Семёнович не шли за ним и не звали домой. Он приносил в дом палки, мячики, тыкался мордой в колени капитана — мол, давай, как раньше, выйдем, поиграем, ты же вернулся!
— Отстань, Сигнал, — хмуро отмахивался Артём Семёнович, глядя в телевизор. — Не до тебя.
Взгляд пса тускнел. Он не понимал слов, но чувствовал холод. Он ложился у ног хозяина и тихо скулил, кладя голову на его тапочки. Это было последнее, что он мог: охранять то, что осталось.
Лидия, разрываясь между работой и уходом за мужем, пыталась наладить мост.
— Артём, выйди с ним, погуляй хоть немного. Он же тебя ждёт.
— Что я ему, на поводке по двору ходить? — огрызался капитан. — Я пол-океана прошёл, а теперь… на поводке.
— Он не понимает твоих обид! Он просто любит тебя!
— И зачем я ему такой? — голос Артёма Семёновича срывался. — Калека, который никуда не может выйти? Лучше бы я там, в машинном…
— Не смей! — кричала Лидия. — Не смей так говорить!
Сигнал в такие моменты забивался в самый дальний угол, под кровать, и дрожал. Его мир раскалывался на части. Его маяк, его капитан, гас.
Часть 4. Последний рейс
Артём Семёнович угасал быстро. Врачи разводили руками — тело восстанавливалось, душа нет. Он перестал вставать с дивана. Почти не ел. Смотрел в окно, но видел, наверное, не стену, а линию горизонта.
И тогда Сигнал совершил невозможное. Он нарушил свой же железный график. Он перестал ходить на остановку. Он не отходил от дивана. Он ложился рядом, положив голову на край, так, чтобы касаться ноги хозяина. Иногда Артём Семёнович опускал руку, гладил его по голове.
— Глупый… Зачем ты тут? Иди, гуляй.
Сигнал лишь глубже прижимался к его ладони.
Однажды ночью Артёму Семёновичу стало хуже. Лидия в панике вызвала скорую. В квартире засуетились люди в белых халатах. Сигнал, забыв про страх, встал между ними и диваном, ощетинился, зарычал низко и страшно. Он охранял своего капитана.
— Сигнал! Выйди! — закричала Лидия.
Но пёс не отступал. Только когда Артём Семёнович слабым голосом произнёс: «Отставить… Всё в порядке…», Сигнал нехотя, пошатываясь, отошёл в сторону и лёг у порога, следя за каждым движением.
Капитана увезли. Лидия уехала вместе с ним. Сигнал остался один. Он не вышел во двор. Он лёг у входной двери и замер. Он ждал. Не на остановке. Он ждал здесь, на последнем рубеже.
Артём Семёнович Горшков умер в больнице через три дня. Остановилось надорванное сердце. Лидия, убитая горем, вернулась домой. Открыла дверь. И увидела Сигнала. Он лежал у двери, не шевелясь. Он поднял на неё глаза — потухшие, бездонно-пустые. Он понял. Он учуял горе, которое пришло с ней, и отсутствие того единственного запаха, которого ждал.
Он не заскулил. Не завыл. Он молча поднялся, подошёл, ткнулся мордой в её мокрое от слёз пальто, а потом медленно пошёл в комнату. К дивану. Лёг на то место на полу, где лежал все последние дни. И закрыл глаза.
Часть 5. Вахта
После похорон Сигнал изменился окончательно. Он словно выполнил последний приказ: «Охраняй». Но охранять было уже некого. И он начал охранять память. Он вернулся к своему ритуалу. Каждый день в шесть вечера он уходил на остановку. Сидел ровно час. Но теперь он не смотрел вдаль. Он сидел, отвернувшись от дороги, глядя в сторону своего дома. Потом возвращался. Ложился у дивана. Иногда Лидия пыталась его позвать, поговорить.
— Сигнал, иди сюда, покушай.
Он подходил, вежливо ел, но в его глазах не было жизни. Он выполнял функцию.
— Он тоже скоро умрёт, — шептала соседка Шура Лидии. — От тоски.
— Он не может, — тихо отвечала Лидия. — Он же несёт вахту. Её нельзя покинуть, пока тебя не сменили.
Она была права. Сигнал не умер. Он просто медленно превращался в тень. Шерсть его поседела, походка стала жёсткой, скованной артритом. Но он ни разу не пропустил свой пост. Ни в ливень, ни в метель. Люди на остановке уже не умилялись. Они смотрели на старого, больного пса с тяжёлым чувством — с жалостью и благоговейным ужасом. Он стал местной достопримечательностью, памятником верности, который всем было немного больно видеть.
Прошло пять лет. Сигнал был уже глубоким стариком. Он почти ослеп, плохо слышал. Дорогу на остановку он знал на ощупь, по числу шагов и знакомым запахам. Однажды холодным ноябрьским вечером он, как всегда, пришёл на своё место. Сел. И не почувствовал привычного холода асфальта. Он чувствовал лишь одно: страшную, всепоглощающую усталость. Усталость от ожидания, которое стало смыслом, лишённым надежды.
Его старые, больные суставы больше не могли держать тело. Он медленно, как тонущий корабль, осел на землю, потом лёг на бок. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым. В его потухших глазах, глядевших в серое небо, вдруг пробежала искра. Далекий-далекий звук, который помнило только его сердце. Скрип такелажа? Шум волн? Или просто голос, тёплый и хриплый: «Сигнал! К берегу!»
Моргающие огни автобуса выхватили из темноты неподвижную фигуру на обочине. Водитель, новый, не знавший истории, гудел. Пёс не шевелился. Тогда водитель вышел, подошёл.
— Эй, пёс… О, господи…
Он наклонился. Старый пёс был ещё жив. Он слабо дышал. И из его полуоткрытого рта, в такт последним выдохам, вырывался тихий, хриплый звук. Не скулёж. Не вой. Это был лай. Тот самый, радостный, встревоженный, преданный лай, которым он встречал только одного человека на свете. Он лаял в пустую, тёмную дорогу, за которой уже ничего не было. Лаял на призрак, который наконец-то подошёл к нему из тумана.
Водитель снял куртку, осторожно завернул в неё древнее, лёгкое, как пёрышко, тело и повёз в ветклинику. Но было поздно. Сигнал умер по дороге, так и не перестав тихо, упрямо лаять в своё последнее сновидение, где он снова был щенком, а сильная, твёрдая рука гладила его по голове и говорила: «Молодец, Сигнал. Вахту сдал. Отдыхай».
Эпилог. Якорь
Лидия похоронила его во дворе, рядом с будкой, под старой яблоней. На маленьком холмике она, а настоящий, небольшой, якорь-кошку, который Артём Семёнович когда-то привёз с Азова. К якорю была привязана табличка. На ней было только два слова, выведенные плазменным резаком, как судовое клеймо: «Сигнал. Вахта окончена».