Мы в Петербурге 1885 года. Газовые лампы в зале Академии Художеств дрожат, будто ветер с Невы добрался и сюда. Дамы в вуалях смущенно отводят взгляд от картины, офицеры нервно кашляют в перчатки, кто-то крестится дрожащей рукой, неровно, по-детски. Здесь, перед новой картиной стоит тревожная тишина, только изредко слышен чей то шепот: «Безумец», а затем еще один: «Гений». Но все думают только об одном: как он посмел это написать.
Утром газеты будут визжать: «Отвратительно» и «Опасно для юношество», а Репин получит письмо из Академии: «Советуем впредь быть осмотрительнее в выборе сюжетов.»
Отражение времени
В 80-е годы 19 века, казалось, что Петербург оцепенел от ледяной тишины, а вся Россия живет с ощущением похмелья после революции, которой не случилось. Когда в 1881 году подорвали императора, вместе с ним погибла вера, что правду можно говорить громко. Власть в империи захватила цензура, с тех пор, каждое слово проверялось, а каждый взмах кисти требовал одобрения.
Академия художеств, в то время, была маленькой копией страны: в ней не любили риск и чувства, зато ценили жанр и изысканность. Они считали, что живопись должна быть благонадёжной и не выходить за рамки общепринятых сюжетов: образцовые святые в рамках, античные герои, нежные пасторали. Художник обязан писать только светлое и возвышенное, а не резать правду-матку.
Но Репин уже видел страдания народа, он уже писал бурлаков, арестантов, изгнанников. Его живопись близкая, честная и живая, а оттого такая болезненная, ну не умеет он просто радовать глаз, только вскрывать нарывы.
Днем он бродит по Петербургу, наблюдает за людьми, и делает запись в дневнике:
«Народ — как человек в бреду. Страшно смотреть, страшно молчать».
Вечерами Репин от звона мыслей спасается звуками музыки. Однажды, он услышал симфонию Римского-Корсакова «Месть». Эта музыка гнева и покаяния оседает в нем и из нее вырастает образ человека, который понял, что натворил, но уже слишком поздно.
Он еще не знает, что напишет, но ищет лицо, способное вместить всё:власть, гнев и любовь. Он ищет портрет России, которая казнит и кается, а вот когда найдёт — страна его за это не простит.
Преступление
Сначала на эскизах появился человек, его образ становился все более и более узнаваем: царь, державший страну жезлом, и сын, которого он любил до дрожи. Конечно, историки спорили, было ли это на самом деле, но Репин и не собирался ввязываться в этот спор, его больше интересовало раскаяние.
На холсте — комната, ее пол залит золотистым светом, этот свет, подчеркивает ужас происходящего, словно прожектор в театре. Отец прижимает к себе умирающего сына, вся его боль в руках, впившихся в ткань кафтана. В глазах царя отчаяние человека, который понял: всё, чем он владел, только что умерло у него на руках.
Кровь пульсирует, она теплая и еще живая и не дает оторвать глаза от картины.
Репин отступает от холста. На мгновение ему кажется, что царевич дышит, а рука отца дрожит.
Он назовёт полотно просто, без обвинений и оправданий: «Иван Грозный и сын его Иван. 16 ноября 1581 года.»
Он не писал историю Царя, зато подписал приговор человеку, который одумался слишком поздно. Репин не осуждал власть, но именно он снял с царя корону, на 30 лет раньше, чем это сделала февральская революция.
Дело № 1885
Когда картина вышла в свет, газеты закричали первыми — они всегда кричат, когда молчат вкус и совесть, публика перешёптывалась, власть хранила молчание. Дело было не в крови, живопись видела её предостаточно, дело было в том, чья кровь. На картине был царь, не икона, не бронзовый бюст, а живой человек, у которого от ужаса дрожат руки, правитель без ретуши и нимба.
Империя вздрогнула.
- Это не живопись, это покушение!» — возмутился кто-то в толпе..
- Это правда, — ответил ему другой.
И, как водится, в великом искусстве каждый увидел своё: кто — кощунство, кто — совесть, что имеем, то и видим.
Пока публика спорила, власть начала действовать, в кабинетах запахло бумагой и паникой. Обер-прокурор Святейшего Синода Константин Победоносцев (тот самый, который боялся даже электричества ) шепнул Александру III: «Полотно вредно, безнравственно, возбуждает ужас». Императора долго уговаривать не пришлось и 1 апреля 1885 года он велел снять картину.
Так день дураков стал днём цензуры.
Третьяков защищал Репина, как мог. Он говорил, что это не кощунство, а покаяние, что художник не судит, а он сострадает. Однако меценат был всего лишь купцом, а купцам дозволено покупать картины, но не спасать их.
Полотно отправили в запасник, как обвиняемую под арест, преступница оказалась опасной и болтливой. Однако, ей повезло, и у нее появился неожиданный адвокат Алексей Петрович Боголюбов. Он был морским живописцем, академиком и любимцем двора. Он писал штормы и регаты для царской яхты, знал, какой ветер дует из кабинета Его Величества. Боголюбов написал государю: мастерство Репина это гордость русской школы, и запрещать такую работу — значит подписать приговор самой Академии. И 11 июля, как после шторма, цензура отступила. Картина вернулась — тише, но сильнее.
После этой истории Репин понял простую вещь: можно писать царей, святых, ангелов, но моменты их слабости — никогда.
Репин с достоинством выдержал "грозный" скандал. Он пережил запрет, панику и газетные вопли и остался главным художником страны. Конечно, он стал слишком неудобен, чтобы вручать медали, но слишком известен, чтобы его отменить. Академия делала вид, что все в порядке: "Наш выдающий мастер!" - и торопливо переводила разговор на пейзажи. Но Репин знал, что одобрение - это та же цензура, только в золотой рамке.