Второй этаж старой хрущёвки встретил Катю всё тем же затхлым запахом сырости, пыли и чего-то ещё, неуловимо материнского. Здесь всегда так пахло: зимой — варёной капустой и старым линолеумом, летом — подгнившими яблоками из ящика на балконе и лекарствами. Раньше этот запах раздражал, давил, казался признаком бедности и застоя. Сегодня же он вдруг стал спасительным.
Катя поднималась медленно, держась за перила, хотя ноги были целы. Просто не было сил идти быстро. Каждая ступенька отдавалась внутри тупым стуком, будто сердце сбилось с ритма и теперь догоняло само себя.
Сегодня квартира матери была для неё не просто родным местом. Сегодня это было убежище.
Нет, Екатерина ни от кого не пряталась. Никто за ней не гнался, не угрожал, не звонил с претензиями. Всё выглядело вполне обыденно: обычный рабочий день, обычное объявление. Но именно в этой обыденности и было что-то пугающее.
В фирме, где Катя работала уже третий год, происходило нечто странное. Не скандал, не пожар, даже не проверка, хуже. Смена руководства.
Утром всех собрали в переговорной. Начальник отдела кадров говорила сухо, по бумажке, избегая смотреть в глаза. Когда прозвучала фамилия нового генерального директора, Гладышев, в зале словно сквозняк прошёл. Сначала тишина, потом шёпот, потом кто-то выдохнул вслух:
— Всё…
Кто-то другой добавил:
— Это не человек. Это гроза.
И пошло. Шепотки, вздохи, кто-то схватился за голову, кто-то нервно засмеялся. Слово «сокращение» никто не произнёс, но оно повисло в воздухе так ясно, будто его написали большими буквами на стене.
Катя сидела и смотрела на свои руки. Они дрожали. Она сжала их в замок, но дрожь не проходила.
Домой она поехала не к себе, к матери.
Потому что только мама умела делать одну простую, но жизненно важную вещь: сажать рядом, гладить по голове и говорить: «Ничего, доченька, разберёмся». И от этих слов мир вдруг переставал разваливаться.
Ключи в сумке нашлись не сразу. Катя вытащила их, уронила, наклонилась, снова уронила. Вроде бы всё делала привычно, но пальцы не слушались. Она долго не могла попасть в замочную скважину, злилась на себя, шептала:
— Да что ж такое…
И тут дверь вдруг открылась сама.
На пороге стояла мать, Лариса Петровна. В старом халате, с полотенцем на плече, с тем самым взглядом, в котором всегда было чуть насмешки и много тревоги.
— А я думаю, кто это там возится, — сказала она. — Уж не воры ли решили меня навестить среди бела дня.
Катя хотела что-то ответить, но вместо слов просто произнесла:
— Это я…
Мать прищурилась, сразу стала серьёзной.
— Кать, у тебя руки трясутся. Ты что, заболела?
И тут всё. Катя сделала шаг вперёд и буквально повисла у неё на шее, как в детстве. Как тогда, когда упала с качелей. Когда впервые поругалась с подругой. Когда не поступила с первого раза.
— Дочь… да что случилось? — Лариса Петровна растерялась. — Я тебя прямо не узнаю.
Она почти волоком затащила Катю в квартиру, закрыла дверь, усадила на диван. Сама села рядом, притянула к себе, положила Катину голову себе на грудь. Сердце матери билось ровно, спокойно. И от этого становилось легче.
Лариса Петровна гладила её по волосам, медленно, терпеливо.
— Ну давай, доченька. Выкладывай.
Катя молчала. Слёзы текли сами. Потом она всё-таки сказала:
— У нас… у нас будет новый генеральный директор.
— И? — мягко подтолкнула мать.
— Фамилия… Гладышев.
Лариса Петровна резко перестала гладить. Отстранилась и посмотрела на дочь внимательно, будто сверяя услышанное с чем-то в памяти.
— Гладышев? — переспросила она. — Сенька Гладышев?
Катя подняла голову.
— Не знаю… Семён, вроде.
Мать нахмурилась.
— Так это ж Тонькин муж. Тот самый, которого она поймала со своей подругой у них в спальне.
Катя вздрогнула. В груди словно щёлкнуло что-то.
— Какой муж? — тихо спросила она.
Лариса Петровна пожала плечами, уверенная в своих словах.
— Ну как какой… Антонины. Она же тогда всем рассказывала, как её жизнь поломали. Ты разве не помнишь?
Катя сидела неподвижно. В голове медленно, тяжело начинали подниматься воспоминания. И вместе с ними чувство, будто под ногами что-то начинает шататься.
Она вдруг поняла, что эта фамилия не просто чужое имя в приказе о назначении. Это что-то из прошлого. Из того, что, как ей казалось, давно осталось позади.
Катя глубоко вдохнула.
— Мам… — сказала она осторожно. — Кажется, ты сейчас сказала не совсем то, что думаешь.
Лариса Петровна удивлённо посмотрела на неё.
— В смысле?
Катя снова уткнулась ей в грудь, закрыла глаза.
— Давай я сначала успокоюсь, — прошептала она. — А потом… потом расскажу.
Мать вздохнула, снова обняла её и пристально посмотрела.
— Хорошо, — сказала она. — Сначала чай. А потом разберёмся.
Катя закрыла глаза и вдруг ясно поняла: спокойствие, которое накрыло её сейчас, обманчивое. Потому что фамилия Гладышев уже вошла в её жизнь. И просто так не уйдёт.
Катя даже вскочила с дивана, будто её кто-то ужалил. Сердце заколотилось так сильно, что в ушах зашумело.
— Нет… — вырвалось у неё. — Нет, мам, это не так.
Лариса Петровна удивлённо посмотрела на дочь.
— В смысле… не так? — осторожно спросила она. — Ты же сама фамилию сказала.
Катя сделала несколько шагов по комнате, остановилась у окна, уставилась на двор. Там всё было, как всегда: старые качели, лавочка, на которой сидели две соседки, мусорные баки, облупленный фасад напротив. Мир жил своей обычной жизнью, будто ничего не произошло.
А у неё внутри всё переворачивалось.
— Он ей не муж, — наконец сказала Катя. — Никогда не был.
Мать нахмурилась.
— Как не был? — искренне удивилась она. — Антонина же всем говорила…
Катя горько усмехнулась.
— Тонька много чего говорила.
Она снова села, тяжело, будто ноги внезапно стали ватными. Лариса Петровна молчала, давая дочери время. Она знала: если Катя заговорит, значит, ей это нужно.
— Это было пять лет назад, — начала Катя. — Ты тогда ещё радовалась, что я наконец устроилась в нормальную фирму.
Мать кивнула.
— Конечно. Ты тогда прямо светилась.
Катя прикрыла глаза, и память сама повела её назад.
Пять лет назад она только начинала работать в фирме по поставке сельхозтехники. Работа была непростая, бумажная, с цифрами, договорами, лизингами. Фирма находилась недалеко от дома Антонины, тогда ещё её подруги. Они дружили со школы, хотя последние годы эта дружба держалась скорее по привычке.
Антонина всегда была яркой, громкой, уверенной в себе. Она умела нравиться мужчинам, умела рассказывать истории так, что ей верили. Катя рядом с ней чувствовала себя спокойной тенью.
В тот вечер они допоздна оформляли документы. Клиент тянул время, бухгалтер нервничала, менеджеры бегали из кабинета в кабинет. Было уже за девять, когда Катя поняла, что домой ехать нет смысла, транспорт ходил плохо, а утром снова на работу.
— Переночую у подруги, — сказала она тогда сама себе. — Чего тебе мотаться?
Более того, Антонина сама дала ей дубликат ключей, и они лежали у нее в сумке.
— На всякий случай, — сказала она тогда. — Мало ли.
Катя хорошо помнила тот вечер. Она шла к Тонькиному дому уставшая, но довольная собой. Работа получалась, начальство хвалило, впереди казалось… нормальная жизнь.
Она подошла к двери, достала ключ, тихо открыла. Свет был выключен.
Катя вошла, разулась, сделала пару шагов… и остановилась.
Из спальни доносилось ровное, спокойное дыхание. Она машинально заглянула и замерла.
Антонина спала не одна. Рядом с ней лежал мужчина. Чужой, не знакомый Кате. Они были обняты, как люди, которым хорошо и спокойно вместе.
Катя тогда не закричала, не возмутилась, не хлопнула дверью. Она просто медленно попятилась назад, так же тихо вышла и прикрыла за собой дверь.
Она долго стояла в подъезде, не понимая, что чувствует.
Позже она узнала, что Антонина всем рассказывала другую версию. Будто это она застала своего мужа с подругой. Будто её выгнали из дома. Будто её жизнь разрушили.
— У неё никакого мужа не было, — тихо сказала Катя матери. — Никогда.
Лариса Петровна ахнула.
— Подожди… — медленно произнесла она. — Так это она…
— Да, — кивнула Катя. — Она всё переврала. И тебе тоже.
Мать покачала головой.
— Господи… А я ведь её жалела.
Катя вздохнула.
— Многие жалели. Она умела влезть в доверие.
Она помолчала, потом продолжила:
— Фамилия Гладышев меня тогда не зацепила. Я вообще не интересовалась, кто тот мужчина. Просто ушла из её жизни.
Но теперь всё было уже не во сне. Фамилия вдруг всплыла официально, с подписью под приказом.
— Его звали Семён, — вспомнила Катя. — Точно. Семён Аркадьевич.
Она никогда с ним не встречалась, не видела даже лица толком. Но почему-то в голове он вдруг начал складываться в образ не мерзкого обманщика, не «разлучника», а человека, который вовремя понял, с кем имеет дело.
— Мам, — сказала она задумчиво, — знаешь, я вдруг поймала себя на мысли… а ведь он, может, тогда просто спас себя.
Лариса Петровна посмотрела на неё внимательно.
— Ты его защищаешь?
Катя пожала плечами.
— Не защищаю. Просто думаю.
Прошло пять лет. За это время человек мог измениться. Мог ожесточиться. Мог, наоборот, стать жёстким, потому что жизнь прижала.
«Гроза», — так его называли в фирме. Катя представила его строгим, холодным, равнодушным. Потом справедливым и умным. Мысли качались, как маятник.
А потом пришла другая мысль, самая неприятная. А если её сократят? Она вздохнула.
— Мам, — сказала она честно, — если он меня уволит, я не пропаду.
— Конечно, не пропадёшь, — тут же ответила Лариса Петровна. — Ты у меня умница.
Катя улыбнулась матери. Она жила одна. Детей не было. Мужа тоже. Дядька когда-то временно поселил её в своей квартире, уехал на север, да там и осел. Обязанностей у нее минимум.
— Если что, найду другую работу, — сказала она скорее себе, чем матери. — Мир на этом месте не заканчивается.
Она замолчала, прислушиваясь к себе. И вдруг поняла: нервное напряжение ушло.
— Знаешь, — сказала она, — пусть будет, как будет.
Лариса Петровна улыбнулась и снова погладила её по голове.
— Вот это правильно.
Катя встала, подошла к зеркалу в коридоре. Посмотрела на себя. Лицо усталое, но спокойное. Завтра будет работа. Завтра она увидит этого Гладышева.
Странно, но ночь Катя спала спокойно, без снов, без рывков, без того привычного просыпания под утро, когда сердце вдруг начинает колотиться без причины. Она легла рано, выключила телефон и не прокручивала в голове завтрашний день.
Утром проснулась сама, до будильника. За окном было серо и тихо, как бывает в будни, когда город ещё не раскачался. Она встала, сварила кофе, постояла у окна.
«Как будет, так будет», — снова подумала она.
На работу пришла вовремя. И сразу поняла: что-то не так. Офис гудел, как улей перед дождём. Люди двигались быстрее обычного, говорили вполголоса, переглядывались. Кто-то суетливо протирал стол, будто за ночь на нём скопился вековой слой пыли. Кто-то перекладывал папки, сортировал бумаги, хотя делал это уже сотый раз.
— Думаешь, поможет? — шептались у окна.
— Да хоть что-то…
— Я вот резюме обновила ещё вчера.
Катя прошла к своему столу, повесила пальто, сняла шарф. И вдруг рассмеялась тихо, сама себе. Всё это напоминало театр. Каждый играл роль прилежного, незаменимого сотрудника.
— Кать, — окликнула её Светка из соседнего отдела. — Ты слышала, он уже здесь.
— Кто? — спросила Катя, хотя прекрасно поняла.
— Кто-кто… гроза наша.
Катя села, включила компьютер. Экран загорелся, привычно загрузился рабочий стол. Обычный день. И именно в этот момент дверь в офис открылась. Вошёл мужчина.
Он не оглядывался по сторонам, не улыбался, не искал глазами, кому бы кивнуть. Шёл уверенно, спокойно, будто был здесь всегда. На нём был строгий костюм, не дорогой напоказ, но сидящий идеально.
— Доброе утро, — сказал он негромко.
Все сразу замолчали.
— Меня зовут Семён Аркадьевич Гладышев, — продолжил он. — Я новый генеральный директор.
Голос был ровный. И именно это почему-то пугало больше, чем крик.
— Хочу сразу сказать, — он сделал паузу, — паники не будет. Пока все работают в привычном режиме.
Кто-то шумно выдохнул.
— Я сам буду определять, кто и по каким причинам может попасть под сокращение, — продолжил он. — Основные критерии простые: грамотность и работоспособность. Всё. Работайте.
Он развернулся и вышел.
Несколько секунд стояла тишина. Потом офис ожил.
— Вот это да…
— И всё?
— А где крики?
— Гроза, говорите… — пробормотал кто-то.
Катя смотрела в монитор, но ничего не видела. Она пыталась удержать в голове его образ, лицо. Взгляд. «Обычный мужчина», — подумала она. Только она успела открыть почту, как по голосовой связи раздалось:
— Веретенникова Екатерина Александровна, пройдите, пожалуйста, ко мне в кабинет.
В офисе будто воздух сгустился.
Катя медленно поднялась. Ноги вдруг стали тяжёлыми.
— Катюх, — шепнул кто-то, — давай, как на экзамене. Кто первым идёт, тому всегда легче.
— Или первым на вылет, — буркнул другой голос.
Она не помнила, как дошла до кабинета. Коридор казался длиннее обычного. Перед дверью она остановилась и только тогда заметила новую табличку:
«Гладышев Семён Аркадьевич» Сердце ухнуло куда-то вниз. Она постучала и вошла.
Кабинет был светлый, без лишней роскоши. Большой стол, стеллаж с папками, окно. Семён стоял у стола и повернулся к ней.
— Ты меня не помнишь? — спросил он спокойно.
Катя опустила глаза.
— Нет… — ответила она честно. Он усмехнулся.
— Ладно, — сказал он. — Тогда по делу. Ты остаёшься.
Она вздрогнула.
— Работаешь много. Иногда придется на износ. С работы уходишь последней.
И тут Катя не выдержала.
— Что? — резко подняла голову. — Простите, что вы сказали? У нас что теперь будет тюрьма?
Он посмотрел на неё и вдруг улыбнулся.
— Господи, — сказал он тихо. — Заговорила…
Она замерла.
— Я так давно мечтал услышать твой голос, — продолжил он. — И увидеть тебя.
Катя не знала, что сказать.
— Хочешь знать, почему я тогда Тоньку бросил? — спросил он.
Она молчала.
— Я знал о её похождениях, — сказал он. — Но решающим шагом стало другое. Когда она назвала, кто будет свидетельницей у неё на свадьбе, и показала твою фотографию.
Он посмотрел прямо на Катю.
— В тот момент я понял: всё.
Катя стояла, не двигаясь.
— Увидеть тебя здесь я не ожидал, — добавил он. — Ты же тогда в другом месте работала.
— Да, — ответила она тихо. — В другом.
Он улыбнулся.
— В общем так, Екатерина Александровна, — сказал он уже официально. — Работайте спокойно. Я сказал уже: всё пока идёт по старому руслу.
Он сел за стол, давая понять, что разговор окончен. Катя вышла, будто из тумана.
Катя не успела дойти до своего стола, как её окружили. Казалось, весь офис встал с мест одновременно. Кто-то тянул за рукав, кто-то наклонялся ближе, кто-то просто смотрел в глаза, выискивая ответ раньше слов.
— Ну что?
— Всё, да?
— Сказал уже?
— Живы будем?
Катя подняла руки, будто защищаясь.
— Тихо, — сказала она. — Дайте хоть вдохнуть.
Её усадили на стул, но вопросы не прекращались. Она отвечала обрывками, коротко, как могла.
— Пока работаем, — повторяла она. — Всё как раньше.
— Нормальный он, — добавила спустя минуту. — А как руководитель… время покажет.
Кто-то не поверил, кто-то облегчённо вздохнул. Светка покачала головой:
— Странно. Я ожидала… ну…
— Чего? — усмехнулась Катя. — Кнута и топора?
К обеду офис немного выдохнул, но напряжение никуда не делось. Люди старались, задерживались, лишний раз не вставали без надобности. Все словно сидели на иголках, стараясь показать свою полезность.
Катя работала молча, сосредоточенно. Она ловила себя на том, что стала внимательнее к мелочам, быстрее реагировала на письма, чётче формулировала мысли из внутреннего желания соответствовать.
К вечеру, когда большинство уже собиралось домой, Семён появился у её стола.
— Поехали, — сказал он просто.
Катя растерялась.
— Куда?
— Домой. Уже темно.
Она хотела отказаться, но он смотрел спокойно.
— Если не хочешь, скажи, — добавил он.
— Хорошо, — ответила она неожиданно для себя.
С этого вечера всё и началось.
Он стал подвозить её регулярно. Сначала молчали, потом начали разговаривать о работе, о городе, о пустяках. Он не спешил, не давил и не лез в душу. Иногда они просто сидели в машине несколько минут перед её подъездом, будто не хотели сразу расходиться.
Потом появились ужины. Сначала «давай перекусим, всё равно поздно». Потом кафе, где тихо и без лишних глаз. Он рассказывал о себе скупо: как поднимался, как ошибался, как однажды понял, что важнее не должность, а человек рядом.
Однажды он сказал:
— Я ждал эту встречу все эти годы.
Катя промолчала. Она боялась громких слов, боялась поверить. Но внутри было спокойно. Так спокойно, как не было никогда.
Когда он признался в любви, это прозвучало почти буднично:
— Я люблю тебя. И тогда любил. Просто не знал, как подойти.
Она долго молчала, а потом просто обняла его.
Предложение он сделал у её матери. Приехал с цветами, волновался, стоял, как мальчишка. Встал на колено неловко, но искренне.
Лариса Петровна плакала. Потом Катя рассказала ей правду еще раз про Антонину, про ложь, про то, что Семён никогда не был её мужем. Мать слушала молча, а потом сказала:
— Значит, так и должно было быть.
В офисе всё поняли быстро. Но впервые Катя не чувствовала ни зависти, ни шёпота за спиной. Люди будто выдохнули вместе с ней. Многие искренне верили, что именно она своим спокойствием удержала коллектив.
А Катя просто была счастлива.
И когда кто-то за спиной всё ещё называл Семёна «грозой», она улыбалась. Потому что эта гроза стала её домом.