Семь лет он не звонил матери. А потом пришёл звонок от её очередного кавалера: — Приезжай, её больше нет. В доме он увидел синяки на её шее и понял — здесь всё не так просто. Но никому так и не сообщил...
Старые раны
Кристиан выключил двигатель на обочине старой грунтовки. Мотор ещё несколько секунд дрожал, как будто не хотел умирать в этой тишине.
Впереди, за двумя покосившимися берёзами, виднелся тот самый холм — низкий, поросший бурьяном и молодыми осинками, с единственным домом на самой макушке. Дом выглядел так, будто его забыли достроить лет тридцать назад и потом ещё тридцать просто забывали сломать.
Он не был здесь семь лет и четыре месяца.
Семилетний Кристиан ещё помнил запах мокрой штукатурки и сигаретного дыма, который всегда висел в этих комнатах.
Помнил, как мать кричала на очередного мужчину, а потом через час уже смеялась с другим на кухне.
Помнил, как однажды ночью проснулся от звука разбитого стекла и увидел в дверях силуэт — не матери, а чужого дяди с чем-то красным на костяшках. Тот дядя посмотрел на мальчика и сказал тихо, почти ласково:
— Спи, малой. Всё нормально.
Ничего нормального не было уже тогда.
Отца не стало, когда Кристиану было семь. Водитель-лихач на трассе. Мать два месяца ходила в чёрном платке, а потом платок исчез, и вместо него появились новые мужчины.
Сначала они ещё старались: приносили конфеты домой, называли его сынком иногда, пытались играть в футбол во дворе, проводить время вместе.
Потом перестали стараться. Потом стали просто орать, если Кристиан попадался под руку.
В восемьнадцать он уехал в другой город. Снял угол в общаге, мыл посуду в кафе по ночам, работал днем и ночью, потом устроился в call-центр, потом в маленький IT-отдел. Проходил обучение.
Мать звонила первые два года. Потом реже. Потом он сам перестал брать трубку.
Последний раз они говорили семь лет назад — она просила денег «на операцию, честно», он перевёл нужную сумму и написал: «Больше не звони».
Она не позвонила. Зато позвонил другой человек.
— Приезжай, твоей матери не стало, — сказал голос в трубке. Грубый, прокуренный, с деревенской растяжкой.
Кристиан даже не сразу понял, о ком речь. А когда понял — просто положил трубку. Сидел потом долго, смотрел в монитор, где горел недописанный код. Через полчаса всё-таки собрался и поехал.
Дорога на холм оказалась хуже, чем он помнил. Асфальт кончился ещё на подъезде к посёлку, дальше шла только щебёнка и колеи от трактора. Машина Кристиана — аккуратный серый дизельный фольксваген — жалобно скрежетала днищем.
У калитки стоял незнакомый мужчина. Лет пятидесяти пяти, в растянутой спортивной куртке, с седыми волосами, собранными в короткий хвост. На скулах свежий синяк, уже пожелтевший по краям.
— Ты Кристиан, да? — спросил он вместо приветствия.
— Да.
Мужчина кивнул, будто это всё объясняло.
— Зовут меня Славик. Она… в доме лежит. Ну… в общем, завтра утром заберут.
Кристиан не ответил. Прошёл мимо, толкнул дверь.
Внутри пахло так же, как в детстве: сыростью, старым постным маслом и чем-то сладковато-гниющим. На кухонном столе стояла трёхлитровая банка с мутным рассолом и плавала одна одинокая картофелина. На подоконнике — засохший букет из ромашек.
Мать лежала в дальней комнате на узкой кровати. Лицо было спокойным, почти чужим. Кристиан долго смотрел на её руки — тонкие, в старческих пятнах, с облупившимся розовым лаком на ногтях.
На правом запястье виднелись жёлто-фиолетовые пятна. На левом — такие же. На шее — узкая тёмная полоса, почти незаметная под воротом старой ночнушки.
Он стоял и считал. Считал, сколько синяков. Считал, сколько лет ей было. Считал, сколько раз она обещала «всё изменится». Считал, сколько раз он прятался в кладовке, когда очередной дядя приходил в ярость.
Считал, сколько раз говорил ей, что её жизнь очень плохо кончится.
Потом повернулся и вышел.
Славик курил на крыльце.
— Завтра в одиннадцать приедут, — сказал он. — Я сам всё организую. Ты только деньги отдай мне. Гроб заказал, место на кладбище… Она хотела, чтобы тихо.
Кристиан кивнул.
— Откуда у неё синяки?
Славик затянулся, долго выпускал дым.
— Упала. Ночью. Темно было.
Кристиан посмотрел ему в глаза. Тот не отвёл взгляд, но и не наглел — просто смотрел устало, как человек, который устал врать, но всё равно врёт.
— Понятно, — сказал Кристиан.
Он развернулся и пошёл к машине.
— Эй, — окликнул Славик. — А ты… останешься до похорон?
— Останусь.
Ночевал он в машине — откинул сиденье, завернулся в туристическое одеяло, которое всегда лежало в багажнике. Спал плохо. Снилось, что мать зовёт его из подвала, но голос звучит не её, а Славика. Просыпался от каждого шороха.
Утром приехали двое в чёрных куртках. Гроб был самый дешёвый — фанера, обитая красным дерматином. Мать лежала в нём в той же ночнушке, только на неё надели старый шерстяной платок. Кристиан не стал переодевать. Не стал ничего поправлять.
На кладбище было пусто. Только ветер шевелил пластиковыми венками между крестами. Священника не позвали — Славик сказал, что мать не хотела попов. Похоронили быстро, без речей. Двое рабочих бросали землю, Кристиан стоял в стороне, Славик курил в пяти метрах.
Когда могилу засыпали, Славик подошёл.
— Она про тебя говорила. Часто.
Кристиан молчал.
— Говорила, что ты теперь большой начальник. Что у тебя своя квартира, машина хорошая. Гордилась.
Кристиан наконец посмотрел на него.
— А ты бил её?
Славик долго молчал. Потом сплюнул в сторону.
— Бил. И она меня била. Мы оба… не подарок. Но в последние месяцы она сама себя больше била. Пила сильно. Очень сильно. Я её вытаскивал из запоев, а она потом опять… В ночь, когда её не стало, она сама на меня кидалась. Я её отталкивал. Сильно. Она падала. Упала. Я думал — встанет. Она всегда вставала.
Кристиан смотрел на свежий холмик. На нём ещё не было ни креста, ни таблички.
— Я мог бы сейчас поехать в полицию, — сказал он тихо. — Мог бы рассказать всё, что видел. Мог бы сделать так, чтобы тебя закрыли.
Славик кивнул.
— Мог бы.
— Но я не поеду.
Славик посмотрел на него с каким-то странным уважением.
— Почему?
— Потому что мне всё равно. Как ей было всё равно на меня. Её больше нет. Я всегда говорил, что она так закончит. А ты останешься здесь. Я уеду. И мы больше никогда не встретимся.
Он повернулся и пошёл к машине.
Славик крикнул вслед:
— Она тебя любила! По-своему, но любила!
Кристиан не обернулся.
Доехал до трассы за сорок минут. На заправке выпил кофе из автомата. Потом ещё один. Телефон лежал на пассажирском сиденье и молчал.
Через три часа он уже был в своей квартире на двадцатом этаже. Включил свет, поставил чайник, открыл ноутбук. На экране всё ещё горел недописанный код — тот самый, что был неделю назад.
Он сел и дописал функцию, которую начал семь дней назад. Потом ещё одну. Потом проверил логи. Всё работало.
За окном начинался снег.
Кристиан подошёл к окну. Смотрел, как белые хлопья медленно падают на стекло и тают.
Где-то далеко, на заброшенном холме без имени, лежала женщина, которую он когда-то называл мамой.
Он достал телефон. Открыл контакты. Нашёл запись «Мама». Подержал палец над кнопкой «удалить». Потом убрал палец.
Просто выключил телефон и положил его экраном вниз.
Снег всё падал.
А Кристиан вернулся к столу и продолжил писать код.