Мне 34. Женат уже третий год. Обычная жизнь: работа, дом, планы, как у всех. Не миллионер, но и не бедствую. Жена моя — спокойная, домашняя, без выкрутасов. Никогда не было поводов сомневаться. Ни истерик, ни загадочных исчезновений, ни «подруг до утра».
Через год после свадьбы она сказала:
— Я беременна.
У меня внутри будто щёлкнуло. Счастье накрыло так, что аж в груди сжало. Я реально ждал этого. Мы обнялись, сидели на кухне, молчали, потом начали смеяться, потом снова молчать.
Дальше всё как по учебнику. Комнатку начали готовить заранее. Я сам собирал кроватку, ругался, когда болты не подходили, покупал игрушки, которые, как потом понял, нужны были больше мне, чем младенцу.
Роды. Я стоял под дверью, руки тряслись. Когда впервые мне вынесли сына, я взял его на руки… и вот тут в голове мелькнула первая странная мысль.
Что-то не так.
Мы с женой блондины. В наших семьях — максимум русые. А у ребёнка тёмные волосы. Не просто чуть темнее — реально тёмные. Я тогда сам себе сказал:
«Да успокойся ты. Перерастёт. Младенцы меняются».
Первые месяцы я даже не возвращался к этой мысли. Было не до этого: ночи без сна, подгузники, крики, усталость. Но время шло. Прошёл год.
И вот тут я начал замечать другое. Он ни на кого не похож. Ни на меня. Ни на жену. Ни на её родителей. Ни на моих. Я ловил себя на том, что ищу сходство специально — и не нахожу.
Сначала я гнал эти мысли. Потом начал прокручивать снова и снова. И чем больше крутил, тем хуже становилось.
Я долго думал. Реально долго. Это не решение «за ночь». Это решение, которое внутри грызёт неделями. В итоге я решился. Втайне.
Взял несколько волосков. Отнёс на экспертизу.
Сам себе говорил: «Это просто чтобы закрыть вопрос. Убедиться. И забыть».
Через пару дней пришёл результат.
Я не отец.
У меня реально потемнело в глазах. Я сидел, смотрел в бумагу и не понимал, как это вообще возможно. В голове шум. Злость. Обиды. Куча вопросов.
Я приехал домой и сорвался.
— Как ты могла?! Когда ты успела?!
Она сначала вообще не поняла, что происходит. Потом я показал результат.
Она заплакала. Не театрально. Не показушно. А так, как плачут, когда рушится жизнь.
— Этого не было… Я не предавала. Я одного тебя люблю.
Я видел её состояние. И понял, что если сейчас останусь — наговорю такого, что назад дороги не будет. Собрал вещи и уехал на дачу. Сказал:
— Мне нужно подумать.
Пару дней я просто ходил, смотрел в стену, не ел нормально, не спал. В голове одна мысль: меня сломали.
И тут звонок. Жена. Плачет так, что слова не разобрать.
— Я сделала тест…
Я даже не понял сразу.
— Какой тест?
— ДНК… Ребёнок… он не мой.
Вот тут я сел. Реально сел. Потому что такого поворота я не ожидал вообще.
— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?
— Я понимаю… Я не его мать…
Она рыдала в трубку, повторяла одно и то же:
— Видимо, в роддоме перепутали…
И вот тут всё встало на голову окончательно. Оказывается, ни я не отец, ни она не мать.
Мы встретились. Без криков. Без обвинений. Просто сидели и смотрели друг на друга.
— Я бы никогда… — тихо сказала она.
— Я знаю, — ответил я. И впервые за всё это время понял, что верю.
Сейчас мы вместе. Не как раньше — а как люди, которых ударили по голове и оставили разбираться. Мы пытаемся докопаться до правды. Пишем запросы. Собираем документы. Разбираем даты, смены, палаты.
Я часто думаю: если бы я тогда не сделал тест — мы бы продолжали жить в иллюзии. А если бы поверил результату сразу и не остановился — мы бы расстались навсегда.
Иногда правда — это не то, что разрушает семью. А то, что даёт шанс её спасти.
Вот только вопрос один остаётся:
А где сейчас наш ребёнок… и кто растит его, думая, что это их сын?