О жертвенности, от которой никому не становится легче
Я прочитала «Униженные и оскорбленные» Федора Достоевского – роман, в котором, как выяснилось, унижают и оскорбляют буквально всех и каждого.
Нет, серьезно. Название не отпускало меня до последней страницы. Если в «Гордости и предубеждении» довольно быстро становится понятно, кто гордый, а у кого проблемы с предубеждениями (хотя, если честно, это тоже всегда обоюдно), то здесь Достоевский не оставляет шансов никому. Унижены все. Оскорблены все. Особенно – рассказчик.
Бедный рассказчик. Бедный Ваня.
Его гоняют по роману туда-сюда с поразительным усердием. Он идет к одним, хлопочет за других, мирит, передает записки, уговаривает, объясняет, оправдывает. Подбирает сиротку, пытается ее выходить, устроить, спасти. Вся его жизнь – это чужие дела, чужие трагедии и чужие решения. Свои – где-то потом, если останется время.
Ваня – правильный, почти показательный христианин. Он искренне ставит любовь к ближнему выше себя и снова и снова приносит себя в жертву. Проблема только в том, что окружающие очень быстро привыкают к этому формату. Им удобно.
Наташа, которая любит другого, спокойно пользуется Ваней как эмоциональным посредником. Родители Наташи отправляют его с поручениями, будто это его естественная функция. Сам возлюбленный Наташи – отдельный шедевр. Его, оказывается, тоже надо пожалеть. Он же, бедненький, разлюбил Наташу и уже влюбился в другую. Потому что страдает же человек.
Если честно, самый униженный из всех здесь именно Ваня. И сиротка рядом с ним – такая же беззащитная и обреченная. Этих двоих действительно жаль. Остальных – значительно меньше, хотя трагедий там хватает с избытком. Только князя Валковского не жаль – это какой-то диснеевское воплощение абсолютного зла.
«Униженные и оскорбленные» – роман-инструкция: как не надо жить, если вы не планируете положить себя целиком на алтарь чужих чувств. Или наоборот – как именно надо, если вы всерьез решили стать святым, не особенно заботясь о последствиях для себя.
Рекомендую к прочтению хотя бы ради одного вопроса, который неизбежно возникает к финалу:
а кто у Достоевского на самом деле самый униженный?
Ответ, как водится, неочевиден.