Весть о трагедии разнеслась по сонному селу мгновенно, словно порыв ледяного ветра, пронзивший тишину предрассветного часа. Мужики, наспех накинув тулупы поверх исподнего, хватали топоры, вилы, кто что успел, и бежали к ферме. Их шаги гулко отдавались в морозном воздухе, смешиваясь с тревожным лаем собак. Бабы, крестясь и причитая, толпились у домов, кутаясь в шали, не зная, что делать. Вскоре возле коровника образовалась целая толпа, освещаемая занимающимся рассветом. Первым в коровник вошёл Гладков, за ним, толкаясь и перешептываясь, двинулись остальные мужики. Зрелище внутри повергло их в оцепенение: разгром, разбросанные вёдра, опрокинутые кормушки, сорвавшиеся с привязи и бродящие по сараю коровы. Но главное — Евграф, лежащий в луже крови, его тело неестественно изогнулось, а глаза были устремлены в пустоту. Захар Петрович подошёл к нему, присел на корточки, проверил пульс, его лицо осунулось и посерело. Он поднялся, тяжело вздохнул и распорядился вызвать милицию.
— Может, фельдшерицу нашу позвать? — предложил кто-то робко.
— Поздно, она ему уже ничем не поможет, — ответил Гладков, его голос был глухим и низким. Он снял шапку, обнажив седеющие виски.
Кто-то из доярок зашёлся в рыданиях, причитая об осиротевших внуках Евграфа, о том, как теперь им жить без деда. Это горестное причитание эхом разносилось в полумраке коровника. Пока ждали прибытия властей, мужики обошли коровник внутри и снаружи. Их лица были мрачны, а взгляды полны тревоги. Выяснилось, что пропало пять телят, несколько бидонов с молоком и два мешка фуража.
— Тут работали матёрые бандиты, — проговорил Гладков, его взгляд скользнул по разбросанным вещам, по следам борьбы. — И явно не сами, кто-то из местных им помог, навёл. Вот только метель все следы замела, не просто будет весь этот клубок распутать.
Иван проснулся, когда на дворе было ещё темно. Полежал немного, глядя в потолок, потом встал с кровати и прошёл в боковушку. Печь не топилась, значит, дед ещё не вернулся с дежурства. Он попил воды из ведра и вернулся в комнату. Подошёл к кровати, на которой спали сестрёнки, потрогал лоб у Кати. Он был холодным, значит, обошлось, у неё просто простуда, не ангина.
В избе стояла тишина, нарушаемая лишь тихим посапыванием девчонок. Он тихонько оделся, стараясь не разбудить их. Накинул на плечи старую дедову фуфайку, открыл дверь. Выйдя на улицу, вдохнул морозный воздух. Деревня еще спала, укрытая серым покрывалом предрассветной мглы. В середине деревни послышался лай собаки – должно быть, кто-то уже поднялся и вышел по своим делам. Он окинул взглядом невысокий забор, окружавший их небольшой двор, и пошёл к сараю. Нужно было наколоть дров, чтобы дед, вернувшись, сразу затопил печь. В сарае пахло сеном и берёзовыми вениками. Иван взял топор, ощущая в руках привычную тяжесть. Замахнулся и с силой опустил его на полено. Щепки полетели в разные стороны. Он работал споро и ловко, привычным движением раскалывая поленья. Мысли его были далеко. Он думал о школе, о том, что скоро нужно будет думать, учиться дальше или идти работать, о том, как бы помочь деду справиться со всем хозяйством. В его юном сердце жила большая ответственность за семью. Отложив в сторону топор, он подобрал расколотые поленья и пошёл в дом. Решил, пока деда нет, сам растопит печь. Войдя в избу, сложил дрова возле печки. Нашел бересту, сложил её шалашиком, сверху небольшие щепочки. Чиркнул спичкой. Огонь жадно лизнул сухую бересту, затем перекинулся на щепки. Вскоре в печи уже весело потрескивали дрова, разгоняя ночной холод. Он прикрыл дверцу и прислушался. В избе становилось теплее. Тихонько зевнула Катька, заворочалась во сне. Иван улыбнулся. Теперь дед придет, а в доме тепло и уютно. Вдруг со стороны улицы до слуха дошли какие-то голоса. Иван насторожился, прислушался внимательнее. Голоса становились громче, к ним примешивался лай собак, тревожный и надрывный. Он подошел к окну, стараясь не шуметь. За стеклом ещё царила серая полутьма, но в сторону фермы бежали люди, размахивая руками. Что-то случилось. Сердце мальчика тревожно забилось. Он распахнул дверь и выскочил на улицу.
— Что там? — крикнул он, подбегая к соседке тёте Федоре Ковалёвой, которая, задыхаясь, бежала в сторону фермы.
— Ой, Ваня, горе-то какое! Деда вашего убили! На ферме разбой! — прокричала она на бегу, не останавливаясь. Ивана словно обухом по голове ударили. «Деда убили? Не может быть!» Он бросился следом за соседкой, не веря её словам. Добежав до фермы, увидел толпу людей у коровника. Лица у всех были испуганные. Он протиснулся сквозь толпу и замер на пороге. В полумраке коровника, на полу, в луже крови, лежал его дед. Глаза его были открыты и устремлены в потолок. Иван подбежал к нему, упал рядом с ним на колени.
—Деда! Деда! — в отчаянии закричал мальчишка, тряся его за плечо.
Но дед не отвечал. Он был мертв. Слезы брызнули из глаз Ивана. Он обнял деда, прижался к его холодному телу. Мир вокруг словно перевернулся. Как же теперь они, без деда? Кто их защитит, кто поможет? Он почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо. Это был Гладков.
— Ваня, пойдем отсюда, нечего тебе здесь смотреть, — сказал он тихо, поднимая мальчика с колен.
Захар Петрович отвел Ивана в сторону, подальше от скопления людей.
— В милицию уже позвонили, выехали, это дело так не оставят, виновных найдут и накажут, — говорил он, но Иван слышал его словно сквозь вату.
В голове пульсировала лишь одна мысль: «Деда больше нет». Сознание возвращалось постепенно. Иван вспомнил о сестренках, они ведь дома одни. Он поднял голову и посмотрел на председателя.
— Мне домой надо, там Катька с Натахой. Захар Петрович, как я им скажу, что мы теперь одни?
Гладков вздохнул, понимая, что сейчас никакие слова утешения не помогут.
— Иди, Ванюш, а говорить пока ничего не надо, и в школу их не отправляй, пускай дома будут.
Иван, словно лунатик, брёл по заснеженной улице, не замечая ничего вокруг. В голове гудела пустота, а в сердце зияла черная дыра. Как же теперь они? Беззащитные, осиротевшие. Что их ждет впереди? Эти вопросы роились в голове, не давая покоя. Войдя в дом, он увидел Сашку Ковалёва, сидящего на лавке.
— Меня мамка к вам послала, говорит, иди посиди с девками, пока Ивана дома нет.
На кровати сидела Катя и удивленно смотрела на них. Натаха, как всегда, ещё спала, свернувшись калачиком.
— Вань, а чего это все бегают туда-сюда? Что случилось? — спросила она, протирая глаза. — Я Сашку спрашиваю, а он молчит.
Иван посмотрел на неё, но ничего не ответил.
Следом за ним в дом вошла Федора, Гладков послал её за Иваном. Она подошла к Катьке, обняла её и тихо заплакала.
— Катенька, милая, случилось горе. Дедушку вашего… его больше нет, — прошептала она, вытирая слезы.
Катька ничего не поняла и смотрела на брата с немым вопросом в глазах. Иван стоял, опершись о стену, и смотрел на сестер, чувствуя себя совершенно беспомощным.
— Нету больше дедушки, Кать, одни мы теперь жить будем, — еле выдавил он из себя.
К полудню в Иловку наконец добрался участковый. Молодой лейтенант, в ладно скроенной форме, осматривал место преступления. Видно было, что с таким он сталкивался впервые. Опытный оперативник оценил бы обстановку сразу, выделил бы главное, а этот лишь растерянно оглядывался по сторонам, задавая одни и те же вопросы по кругу. Гладков понял, что вряд ли он справится, поэтому предложил:
— Дмитрий, не прими в обиду, но для такого дела опыта у тебя маловато, так что вызывай кого постарше.
К вечеру в Иловку приехали следователи из районной милиции. Начались допросы, осмотры, составление протоколов. Деревня загудела, как растревоженный улей. Меланья, войдя в дом с улицы, проговорила:
— Страсти-то какие в селе творятся, слышь, Антип.
Зорин ничего не ответил, только повернулся на другой бок. Он как залез, вернувшись домой, на печь, так там и лежал.
— Евграфа Миронова, говорю убили, слышишь али нет, — не отставала от него Меланья.
— Захворал я, не видишь, что ли, дура. Трясёт всего, как в лихорадке. За дохторицей сбегай, а не сплетни деревенские пересказывай.
— Да какие ж сплетни, человека говорю, убила, а он сплетни, — возмутилась жена. Но, набросив на голову шаль и надев полушубок, вышла из дома и направилась в центр, где недавно открыли медпункт. Когда жена вышла, Антип подозвал к себе старшего сына Егора и наказал:
— Сбегай к ферме, узнай там, что и как.
Мальчишка кивнул, нацепил шубейку, обул валенки, и только его и видели. «Только бы не докопались, только бы никто ничего не узнали», — стал истово молиться Антип, сам не понимая кому.
Егор, запыхавшись, добежал до коровника, где все еще толпился народ. Следователи что-то записывали в блокноты, участковый о чем-то спорил с Гладковым. Мальчик замер у входа, оглядываясь. Зрелище было жуткое: засохшая кровь на полу, развороченные кормушки, угрюмые лица мужиков. Страх сковал его, но любопытство оказалось сильнее. Он украдкой приблизился к месту, где лежал Евграф, но его уже успели унести. Послушав что говорили вокруг, побежал обратно домой. В доме у них в это время была фельдшерица, осматривала Антипа. Мальчик хотел было всё рассказать отцу, но тот остановил его движением руки.
— Ну что, Ольга Максимовна, что с ним? — спросила фельдшера Меланья.
— Думаю, ничего серьёзного, — ответила женщина. — Скорее всего, обыкновенная простуда. Напоите его чаем с малиной, и вот эти порошки дайте, к утру должно всё пройти.
Когда фельдшер ушла, Антип подозвал к себе Егора. Тот пересказал ему всё, что услышал.
— А Евграф где, домой унесли?
— Нет, — мотнул головой мальчик, — его в район увезли, говорят, какую-то экспертизу делать будут.
Антип нахмурился. «Экспертиза, видать, серьёзно взялись. Нужно быть осторожным, сказаться больным и какое-то время побыть дома. В кочегарке пускай Пиман один поработает». А ночью не мог спать. Его мучили кошмары: Евграф, весь в крови, тянет к нему руки, незнакомый мужчина следователь смотрит в упор, Михей шипящим голосом говорящий о том, что они давно одной верёвкой связаны.
(Продолжение следует)