Эту историю моя прабабушка рассказала мне, когда я, двенадцатилетняя задорная пионерка, с юношеским максимализмом пыталась доказать ей, что Бога нет, а религия — это «пережиток прошлого». Она слушала меня молча, лишь едва заметно улыбалась, а потом тихо произнесла: «Слушай, внучка, как оно на самом деле бывает».
Шел семьдесят второй год. Меня, двухлетнюю и болезненную, отправили «на молоко» в глухую деревеньку Рязанской области под присмотр прабабушки. Здоровье у меня было никудышное, и я умудрилась подхватить тяжелую простуду в первый же месяц. Медицина в тех краях была делом условным: единственным «врачом» на всю округу считался зоотехник с овчарни — человек суровый и лечивший людей, видимо, по ветеринарному опыту. Осмотрев меня, он лишь развел руками и посоветовал бабушке обмазать меня медом с головы до пят и молиться, чтобы родители забрали меня поскорее.
Моя прабабушка, рожденная еще в 1904 году, была неграмотной: читать не умела, зато обожала советское кино и могла часами слушать, как я позже читала ей вслух газеты. Но вера её была крепче любого железа. В углу каждой избы тогда, несмотря на советские порядки, в тени висела икона, и бабушка никогда не начинала и не заканчивала день без молитвы.
Болезнь моя затянулась. Я буквально «горела», бредила, не узнавая близких, и таяла на глазах. Бабушка выбивалась из сил: поила меня липовым чаем, обтирала уксусом, меняла пропитанные медом простыни. В один из вечеров, вконец измотанная, она присела на табурет у моей кровати и провалилась в тяжелый, предутренний сон.
Ей казалось, что она спит всего мгновение, как вдруг почувствовала, что кто-то настойчиво дергает её за край фартука. Она очнулась, но не смогла даже вскрикнуть от изумления. Прямо из дощатого пола, словно вырастая из самой земли, по пояс стоял седовласый старец. Лицо его было строгим, а взгляд — пронзительным и недовольным.
— Что ж ты спишь?! — голос его звучал не в ушах, а будто сразу в голове. — У тебя правнучка на ладан дышит, а ты глаза сомкнула!
Бабушка, заикаясь, попыталась оправдаться: мол, не сплю я вовсе, батюшка, притомилась просто, очи прикрыла на минутку... Но старец лишь сурово качнул головой:
— Как у Бога время просить — так горазды, а как самим потрудиться в молитве — так некогда!
С этими словами он медленно, словно растворяясь, «ушел» обратно в пол. Бабушка, охваченная неведомым доселе трепетом, рухнула на колени прямо там, где сидела. Она рассказывала потом, что хотела встать, но не смогла: ноги будто свинцом налились или их невидимыми цепями к половицам приковало. Так она и простояла до самого рассвета, шепча все молитвы, что знала на память, обливаясь слезами и прося за мою жизнь.
Только когда первые лучи солнца коснулись иконы в углу, оцепенение спало. Она с трудом поднялась на затекшие ноги и подошла ко мне. Я спала глубоким, спокойным сном, а кожа моя была прохладной — жар ушел.
В полдень за мной внезапно приехали родители. Когда меня привезли в городскую поликлинику, врачи ахнули: снимки показали двустороннее воспаление легких. Они долго качали головами, не понимая, как ребенок в таких условиях не просто выжил, а уже вовсю шел на поправку без единого антибиотика.
Прабабушка прожила долгую жизнь, до девяноста лет, сохранив ясный ум и ту самую тихую веру. Она умерла во сне, легко и спокойно, как человек, который точно знает, что его там ждут. А я, глядя на свой алый пионерский галстук в тот вечер, впервые задумалась: так ли уж всё просто устроено в этом мире, как пишут в наших учебниках?