Двери лифта с протяжным, будто нехотя, скрипом разошлись. Алексей, сжав в руке папку с документами, шагнул внутрь. Воздух пах маслом, пылью и холодным металлом. Он ткнул кнопку восьмого этажа, и та загорелась тусклым жёлтым глазком. Снова раздался скрежет — на этот раз резкий, сухой, будто старые кости перетирают друг о друга. Двери сомкнулись, отсекая его от знакомого мира коридора.
Лифт оказался грузовым, огромным и пугающе пустым. Голые железные стены, поцарапанные и покрытые смутными тенями от тусклой лампочки где-то под потолком. В углу валялся смятый бумажный стаканчик. И странно, нелепо — на одной из стен висело большое, в потёртой раме, зеркало. Оно отражало его самого — человека в деловом пальто, чуть бледнее обычного, — и уходивший вглубь мутный двойник коридора, которого уже не существовало.
Внезапно лифт дёрнулся. Резко, болезненно, будто его сорвало с цепи. И тут же, с оглушительным, нарастающим гулом, похожим на рёв реактивного самолёта в замкнутой шахте, он рванул вверх. Сердце Алексея упало куда-то в пятки, а желудок неприятно похолодел и подплыл к горлу. Он инстинктивно вжался в холодную стену, почувствовав, как под ногами вибрирует и дрожит вся эта железная коробка. Зеркало перед ним затанцевало, искажая отражение — теперь в нём мелькало не одно, а несколько его лиц, испуганных и размытых. Гул заполнял уши, вытесняя все мысли, оставляя только одно первобытное чувство — животный, леденящий ужас. Казалось, ещё секунда, и эта древняя махина развалится на куски, унося его в какую-то железную бездну. Он зажмурился, бешено стучало сердце, а пальцы впились в шершавую папку так, что кости побелели.
Когда вибрация немного утихла, а рёв перешёл в монотонное завывание, Алексей, всё ещё дрожа, перевёл взгляд на зеркало. И сердце его снова ёкнуло, но уже по-другому — от холодного недоумения. Его отражение… казалось, дышало в другом ритме. Оно стояло слишком уж спокойно, слишком безучастно, в то время как сам Алексей тяжело дышал, и папка в его руке дрожала. Он сделал шаг вперёд, к зеркалу. Его отражение не двинулось с места. Оно просто смотрело на него своими стеклянными глазами, и в уголке его губ играла едва уловимая, чуждая усмешка.
Ледяная струйка страха пробежала по спине. Алексей замер, не веря своим глазам. Вдруг на фоне неподвижной фигуры двойника, что-то шевельнулось. Из-за его ног вышла собака. Большая, лохматая, с умными, добрыми глазами и характерными рыжими пятнами. Сенбернар. Та самая, о которой он, мальчишкой, выпрашивал у родителей, но так и не получил. Нежность и ностальгия на мгновение смешались с ужасом. «Неужели я её сразу не заметил?» — пронеслось в голове. Но нет, быть такого не могло. Эту громадину нельзя было не заметить. Она появилась сейчас. Из ниоткуда.
Инстинктивно, забыв про странность, про страх, движимый давней детской тоской, Алексей протянул руку. Он хотел лишь коснуться пушистой шерсти, ощутить ту теплоту, которой ему так не хватало. Его пальцы уже почти упёрлись в холодную, пыльную поверхность стекла.
Шлёп!
Резкая, оглушительная боль обожгла тыльную сторону ладони. Он дёрнул руку назад, увидев краснеющий след. Из зеркала на него смотрело его же собственное лицо, но искажённое злобой и глумливым презрением.
— Не тронь собаку. Она моя, — прозвучал голос. Это был его голос, но низкий, сиплый, насквозь пропитанный ядом.
Боль сменилась обидой, детской и беззащитной.
— Я её только поглажу… — жалобно, сам не ожидая таких ноток в собственном голосе, произнёс Алексей.
Ответом был толчок. Невидимая, чудовищная сила ударила ему в грудь. Он взлетел, как пушинка, ударился спиной и затылком о противоположную железную стену и осел на пол. В голове взорвался фейерверк из боли, и в ушах зазвенели крошечные, назойливые колокольчики. Унижение, страх и ярость — всё смешалось в один клубок. Он, взрослый мужчина, его швырнули, как тряпку!
Эта ярость, горячая и слепая, придала ему сил. Он вскочил с пола с неожиданной для своего грузного тела резвостью, забыв про боль. В глазах стоял красный туман. Он рванулся к зеркалу, сжав кулак. Его двойник стоял на месте, спокойный, с той же мерзкой усмешкой. Алексей прицелился ему прямо в глаз, в этот стеклянный, насмехающийся глаз, и изо всех сил ударил по зеркалу.
Отражение лишь отклонило голову, изящно и легко, как танцор. Удар пришёлся в пустоту. Его костяшки с хрустом врезались в твёрдое, непробиваемое стекло, но это было ничто по сравнению с тем, что случилось дальше. Его собственная инерция, весь его разъярённый вес, понесли его вперёд. Лоб со страшной силой ударился о холодную зеркальную поверхность. Раздался глухой, кошмарный стук.
Колокольчики в голове взревели, превратились в оглушительный набат. Мир поплыл, закружился, распадаясь на острые осколки света и боли. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание начало уплывать в тёмную, звонкую пустоту, — это своё отражение. Оно наконец-то пошевелилось. Наклонилось к нему, прилипшему лбом к стеклу, и его собственные, но чужие губы, беззвучно прошептали: «Моя». А рядом, у самых ног двойника, виляя хвостом, сидел сенбернар.
Обхватив голову, в которой гудел целый кафедральный звон, Алексей отполз в угол. Боль пульсировала в висках, смешиваясь с тошнотворной жгучей обидой. Он прижался спиной к холодному железу, чувствуя себя затравленным зверем в клетке. Слёзы отчаяния и ярости застилали глаза.
— Да что же такое-то? — его голос сорвался на шёпот, хриплый и надломленный. — Тебе жалко собаки? Я такую же в детстве хотел… Всю жизнь хотел.
Отражение в зеркале не шелохнулось. Оно наблюдало, и эта спокойная, всевидящая тишина была страшнее любой агрессии. Потом его собственные губы в зеркале изогнулись в кривую, понимающую усмешку.
— Поэтому она и со мной, — прозвучал голос, тихий и неумолимый, как падающая капля. — Тебе собаку не купили. Ты до сих пор помнишь этот день. Мажорный щенок в витрине, ты прилип к стеклу носом, а тебя потянули за руку: «Дорого, сынок, и негде держать». Ты до сих пор носишь этого щенка здесь.
Двойник приложил руку к своей, нет — к груди Алексея, за зеркалом.
Алексей сглотнул ком. Память выдала осколок: холодное оконное стекло, за которым копошился рыжий комочек, и острый, детский, до слёз укол разочарования. Он думал, что забыл.
— А сам, — продолжал голос, проникая прямо в мозг, — своей дочери не покупаешь. «Пап, можно хоть хомячка? Он маленький». А ты: «Намусорит, запах будет, ты за ним ухаживать не будешь». Знакомо?
Алексей закрыл глаза, но это не помогало. Он слышал в этих словах эхо собственных оправданий, произнесённых всего месяц назад. Стыд, едкий и горький, подступил к горлу.
— Смотри, что у меня есть, — сказало Отражение, и его рука скользнула за борт пиджака.
Алексей, против воли, открыл глаза.
Из-за пазухи двойник бережно, двумя ладонями, вынул крошечное, пушистое существо. Хомячок. Белый с серыми пятнышками. Он сидел на ладони, шевелил носиком, и его чёрные бусинки-глазки смотрели прямо на Алексея.
— Помнишь? — спросил двойник, и в его голосе прозвучала леденящая душу нежность.
В памяти Алексея, сквозь боль и звон, вспыхнул ещё один образ. Не витрина, а картонная коробка у метро. Девочка-подросток продавала потомство своего хомяка. Его маленькая дочь сжала руку отца обеими своими:
– Пап, он же совсем крошечный, он ничего не съест, я обещаю!
Алексей тогда спешил на важную встречу, был на взводе, отмахнулся: «Не до того сейчас, дочь, в другой раз».
«В другой раз» так и не наступил. А через неделю хомячков уже не было.
Теперь этот «другой раз» смотрел на него с ладони его собственного двойника. Крошечное, беззащитное доказательство его отцовской неудачи. Его сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Это была не просто физическая боль. Это было что-то глубже, страшнее. Его собственное отражение вытащило наружу не просто воспоминания, а самую его суть — все неисполненные обещания, всю накопленную за годы чёрствость, прикрытую маской взрослой «разумности». И держало эту доказательную базу против него в виде живого, дышащего комочка.
Он сидел в углу, прижавшись к стене, и смотрел, как его зеркальный близнец, с лицом, полным спокойного обладания, поглаживал пальцем спинку хомячка. А сенбернар лежал у его ног, положив тяжёлую голову на лапы, и его добрые глаза, казалось, смотрели на Алексея с немым вопросом и... сожалением.
В груди у Алексея что-то надломилось. Звон в голове сменился оглушительной, позорной тишиной
Ярость, едкая и бессильная, закипела в Алексее. Стыд от слов двойника, вид этого хомячка — всё это переплавилось в слепую, неконтролируемую агрессию. С рёвом, в котором смешалось отчаяние и ненависть, он рванулся с пола и изо всех сил, со свистом, врезал кулаком прямо в самодовольную морду своего Отражения.
Удар не прозвучал. Не было ни звонкого стекла, ни костяного хруста. Его кулак словно утонул в чём-то мягком, податливом и глубоком, как густой поролон или болотная трясина. Он даже провалился вперёд, потеряв равновесие. В панике Алексей упёрся рукой, пытаясь оттолкнуться, и его пальцы впились в плечо двойника. Оно было таким же — неестественно мягким, лишённым костей и мускулов, как тряпичная кукла.
Он отпрянул, в ужасе разглядывая свою руку, затем — нереальное тело в зеркале.
— Ты… ты чего такой мягкий? — выдохнул он, и в его голосе дрожал не только страх, но и омерзение.
Отражение медленно выпрямилось, и его лицо, лицо Алексея, исказилось в насмешливую гримасу.
— Я — это ты, — прозвучал голос, и теперь в нём слышался скрип, будто ржавые шестерёнки. — А ты давно себя в зеркале видел? Не по утрам, бреясь мельком. А просто видел?
Двойник шагнул вперёд, почти выходя за границы зеркала, и его черты стали расплываться, меняться.
— Если тебя в школе дразнили хомяком за то, что ты всё время что-то грыз — ручки, ногти… — голос стал пронзительным, детским, дразнящим. — То теперь ты просто… Хомяк. Нет, — поправилось Отражение, и его нос начал вытягиваться, округляться, розоветь. Уши оттопырились, щёки обвисли. — Не хомяк. Ты давно перерос хомяка.
И голова Отражения окончательно превратилась в отвратительную, мерзкую свинячью морду. Маленькие, подслеповатые глазки-щёлочки смотрели на него с тупым презрением. Хрюкающее рыло повеселело.
Дикий, животный крик сорвался с губ Алексея. Весь накопленный стыд, вся ярость на себя и на это чудовище вылились в одном движении. Он занёс кулак и изо всех сил врезал прямо в этот влажный, противный пятак.
Свиное рыло даже не дрогнуло. Кулак снова бессильно утонул в тряпичной плоти, а из глотки твари вырвался хриплый, пузырящийся смех — точная копия его собственного смеха, но извращённая до неузнаваемости.
— Ой, не щекоти! — прохрюкало Отражение.
И снова — тот же толчок. Невидимая, неосязаемая, но чудовищная сила ударила в грудь. Алексей взлетел, как тряпка, перевернулся в воздухе и с глухим стуком рухнул на железный пол в другом конце лифта. Голова ударилась с отвратительной чёткостью. Звон колокольчиков мгновенно сменился на низкий, гулкий, всезаполняющий бой огромного колокола. Звон стоял в костях, в зубах, вытесняя мысли. Он лежал, раскинувшись, пытаясь поймать ртом воздух, и смотрел в потолок, по которому плясали круги от боли.
Сквозь этот гул, как сквозь толщу воды, до него донеслось:
— Если я — это ты, то почему я тебя бью?
Алексей не смог ответить. Он только хрипло дышал.
— Потому что ты — самый главный враг себе самому, — голос Отражения звучал теперь прямо у него в ушах, тихо и ядовито. — Вот и получаешь. Что, сил нет подняться?
Алексей попытался оттолкнуться от пола. Руки дрожали и подкашивались. Тело, обмякшее и тяжёлое, не слушалось.
— Потому что ты лодырь, — констатировал голос. — Спортом не занимаешься. Диванный воин. Когда починишь бак в туалете? Уже неделя, как он течёт. Жена просила. Ты же обещал.
Воспоминание вонзилось, как игла: капающая вода, раздражённый взгляд жены, его собственное брюзжание «да ладно, завтра, с утра». «Завтра» так и не наступило.
— Посмотри, — с издевательской нежностью произнесло Отражение. — Кто с тобой рядом лежит. Ты и на него похож.
С преодолением, скрипя шеей, Алексей повернул голову.
Рядом с ним, растёкшись по холодному полу, лежал ленивец. Длиннорукий, с грустной мордой, покрытой влажной, свалявшейся шерстью. Он медленно, с невыразимой апатией, повернул голову и посмотрел на Алексея своими тёмными, пустыми глазами. В них не было ни укора, ни сочувствия. Только всепоглощающая, тоскливая лень и покорность судьбе. Он был точным, живым воплощением того, что Алексей чувствовал в себе каждое утро, заставляя себя встать с постели.
Алексей замер, глядя в эти глаза. Гул колокола внутри черепа слился с гулом поднимающегося лифта. Он лежал на полу грузовой железной коробки, разбитый, униженный, и его товарищем по несчастью оказалось немое животное, символ его же собственного застоя. Подниматься не было сил. Не было даже желания
Сознание Алексея медленно всплывало из липкой, кошмарной трясины. Он хотел встать, отползти от этого ленивца с его пугающе человеческими глазами, но тело не слушалось, будто залитое свинцом. И тут что-то холодное и шершавое коснулось его ноги. Ползком с мерзким, плавным изгибанием тела, из-под тени зеркала выползла огромная, как варан, ящерица. Её чешуйчатая кожа отливала тусклым болотным цветом. Она неспешно, с влажным шуршанием, взбиралась ему на грудь, давя всей своей тяжестью. Он пытался сбросить её, но руки были ватными, беспомощными. Холодное брюхо пресмыкающегося давило на солнечное сплетение, вытесняя последний воздух. Он лежал, парализованный ужасом и отвращением, глядя, как безразличная морда с неподвижными глазами приближается к его лицу.
И вдруг — резкий металлический скрежет. Не плавный, а отрывистый, реальный. Яркий дневной свет ударил в глаза, ослепив. Давление на груди исчезло. Тяжёлый гул лифта сменился на яростный, сокрушающий ритм. Оглушительные гитарные риффы, воинственный бас и хриплый, полный мощи немецкий вокал ворвались в пространство — это был не просто звук, это была звуковая стена, которая физически ударила по телу. RAMMSTEIN. Du Hast. Музыка заполнила всё, сметая остатки кошмара.
— Лёша! Лёша, да проснись ты! — женский голос, пронзая рёв музыки, звучал раздражённо и сонно. — Выключи свой будильник, опять на всю квартиру! Смени уже музыку на будильнике.
Что-то тёплое и мягкое навалилось на него. Он открыл глаза. Над ним склонилось знакомое, милое, ещё не проснувшееся лицо жены. Она, морщась от грохота, тянулась через него к тумбочке, где неистово вибрировал и горел экран смартфона. В комнате пахло кофе и уютом. Никакого железа, зеркал, свиней или ящериц. Только их спальня, залитая утренним солнцем.
Облегчение, сладкое и всепоглощающее, волной накатило на него. Он судорожно вздохнул, будто вынырнув из глубин. Сердце колотилось, но уже не от страха, а от радости возвращения. Он потянулся и выключил адский грохот. Наступила блаженная, звенящая тишина, нарушаемая только уличным гулом.
— Сменю, сменю, — прохрипел он, голос был сдавленным от пережитого ужаса. — Сегодня обязательно сменю.
Он говорил это, но ещё не мог полностью очнуться. Отголоски сна цеплялись за сознание когтями: холод зеркала, стук головы об пол, глаза ленивца, давящая тяжесть ящерицы. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по спине бегут холодные мурашки. Это был не просто сон. Это было вскрытие.
Через некоторое время, когда жена уже гремела сковородками на кухне, запах яичницы и бекона наконец-то вытянул его из постели. Он встал, и тело отозвалось привычной, ленивой тяжестью — той самой, что высмеяло во сне его Отражение. Он вышел в коридор и остановился в дверях кухни.
Жена в домашнем халате ловко орудовала у плиты. Солнце играло в её волосах. Картина была такой обыденной, такой родной и… такой хрупкой. Внезапно его охватила острая, до боли щемящая нежность и стыд. Стыд за все те «завтра», за сломанный бак, за некупленного хомячка, за свои отговорки и внутреннюю апатию, которая медленно, как та ящерица, душила их общую жизнь.
Он тихо подошёл сзади, обнял её за талию и прижался лицом к её шее, вдыхая знакомый запах шампуня и сна.
— Ты знаешь, — произнёс он тихо, но твёрдо, — я решил измениться.
Она замерла на секунду, шумовка в руке остановилась в воздухе.
— Спортом начну заниматься, — продолжал он, и каждое слово было будто камнем, который он вытаскивал из собственной груди. — Правильно питаться. Бак унитаза починю. Сегодня же. И… — он сделал паузу, вспомнив умоляющие глаза дочери и крошечного хомячка на ладони двойника, — и собаку дочери куплю. Настоящую. Не «в другой раз».
Жена медленно повернулась к нему. На её лице было не просто удивление — оно было ошеломлённым, почти недоверчивым. Она смотрела на него, как на незнакомца, и в её глазах мелькнула искорка чего-то давно забытого — надежды. Она даже выпустила ложку, и та со звоном упала на плиту.
— Лёша? — только и смогла выдохнуть она.
Он в ответ лишь поцеловал её в шею, в то нежное место у ключицы, и этот поцелуй был клятвой — самому себе и ей. Потом разжал объятия и, не говоря больше ни слова, пошёл в ванную умываться.
Стукнувшись лбом о холодное стекло зеркала над раковиной, он вздрогнул — эхо от удара во сне было ещё живо. Он медленно поднял глаза на своё отражение. Обычное лицо. Уставшее, немного помятое, с мешками под глазами. Но в глазах сегодня горел новый, незнакомый огонь — решимость. Твёрдая, как сталь, добытая в горниле унизительного кошмара.
— Сменю, — тихо, но уже без колебаний, повторил он слова, глядя в глаза своему отражению. И на этот раз это было не пустое обещание жене, а договор с самим собой.
Он открыл кран, и бодрящие струи холодной воды смыли последние следы сна, оставив лишь ясное, пусть и непростое, намерение начать всё с чистого листа. Сегодня. Прямо сейчас.
Впрочем, он всегда с похмелья обещал жене измениться.