Снег двадцать шестого января две тысячи двадцать шестого года падал на Москву с какой-то зловещей настойчивостью, заваливая улицы, машины и карнизы нашего старого, «сталинского» дома на Фрунзенской набережной, превращая город в декорацию для черно-белого нуара. В квартире было душно и тихо, лишь старые напольные часы в коридоре отстукивали ритм моей тревоги, которая нарастала с каждой минутой, хотя видимых причин для паники вроде бы не было. Мы с мужем, Дмитрием Алексеевичем Ветровым, сорока двух лет, успешным, как он сам любил повторять, антикризисным менеджером, сидели в гостиной, разбирая старые коробки, которые мы привезли из его гаража еще месяц назад, но руки дошли только сейчас. Я, Елена Павловна Ветрова, тридцати лет, искусствовед и реставратор, перебирала пыльные бумаги, старые счета и альбомы, пытаясь отвлечься от странного недомогания, которое мучило меня уже вторые сутки — вялость, головокружение и тошнота, списанные на сезонный грипп или усталость.
Дмитрий сидел в кресле, подтянув ноги, и с легкой, ностальгической улыбкой листал пухлый фотоальбом в бархатной обложке, который я выудила с самого дна картонной коробки с надписью «Личное». В наших отношениях, которые длились всего два года, была одна зона молчания — его первое прошлое. Я знала, что он был женат, что брак закончился трагически (как он говорил, «внезапной потерей»), но подробностей он избегал, ссылаясь на то, что больно ворошить старые раны. Я уважала это, никогда не лезла в душу, считая, что настоящее важнее прошлого, но женское любопытство, подогреваемое моей профессией, требующей внимания к деталям, всегда жило где-то на периферии сознания.
— Смотри, Ленусь, — вдруг сказал он, протягивая мне раскрытый альбом. — Нашел. Это мы на Байкале, лет пятнадцать назад. Молодые, глупые. Ветер в голове.
Я подошла, взяла альбом в руки. С фотографии на меня смотрел молодой, еще без седины в висках и без той тяжелой самоуверенности во взгляде, Дмитрий. Он обнимал девушку. Она была красива — той холодной, немного хищной красотой, которая с годами не блекнет, а становится острее. Платиновые волосы, собранные в строгий пучок, тонкие губы, изогнутые в легкой усмешке, и очень, очень приметные глаза — льдисто-голубые, широко посаженные, с едва заметным, но характерным родимым пятном в форме полумесяца над левой бровью, которое даже на старой фотографии было отчетливо видно.
— А это кто с тобой на фото? — спросила я, чувствуя, как холод, пробирающийся сквозь окна, вдруг коснулся моего позвоночника изнутри. Я знала ответ, но мне нужно было услышать его голос.
— Это Инга, — Дмитрий вздохнул, сделав скорбное лицо, которое у него выходило так естественно. — Моя первая жена. Та самая. Погибла в автокатастрофе десять лет назад. Я же рассказывал. Светлая была женщина, но... судьба.
Я продолжала смотреть на снимок. В голове щелкнул затвор, как на фотоаппарате, фиксируя мгновение истины. Мозг искусствоведа, натренированный на запоминание мельчайших штрихов на полотнах мастеров, начал лихорадочно сопоставлять факты. Полумесяц над бровью. Характерный разрез глаз. Тонкие губы. Поворот головы. Этот образ наложился на другой — на образ женщины, которая была здесь, в этой самой комнате, всего двадцать четыре часа назад.
Вчера, двадцать пятого января, мне стало совсем плохо. Температура подскочила, меня трясло. Дмитрий, обычно такой собранный, запаниковал (или искусно сыграл панику). «Лена, в поликлинику не дозвониться, грипп свирепствует, скорую ждать сутки! — кричал он, бегая по квартире. — Я вызову частного врача, у меня есть контакты, проверенный специалист, Анна Сергеевна, она лечила моего партнера по бизнесу, гений диагностики». Я, находясь в полубреду, согласилась. Через час в дверь позвонили.
Врач, представившаяся Анной Сергеевной, была в медицинской маске, которую почти не снимала, и в медицинской шапочке, скрывавшей волосы. Но глаза... Её льдисто-голубые глаза над краем маски. И когда она наклонилась ко мне, чтобы послушать легкие стетоскопом, маска чуть сползла, или шапочка сбилась — я уже не помнила точно, но я отчетливо увидела это пятно. Родимое пятно в форме полумесяца над левой бровью. Тогда, в жару, я не придала этому значения. Но теперь, глядя на фото «покойной» Инги, я поняла: «врач» Анна Сергеевна и «погибшая» Инга — это один и тот же человек.
Инга была жива. И она была вчера в моем доме. Она слушала мое дыхание, трогала мою кожу ледяными пальцами и, что самое страшное, оставила мне таблетки.
— Дмитрий, — я медленно закрыла альбом, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. — Она очень красивая. Жаль, что так случилось.
— Да, жаль, — он забрал альбом и небрежно бросил его на столик. — Ну, что было, то прошло. Главное, что мы есть друг у друга. Как ты себя чувствуешь, кстати? Те лекарства, что Анна Сергеевна оставила, помогают? Тебе бы еще принять, по расписанию пора. Она сказала, строго по часам, чтобы снять интоксикацию.
— Да, — кивнула я, отворачиваясь к окну, чтобы он не видел выражения моего лица. — Я приму. Сейчас принесу воды.
Я ушла на кухню. Ноги были ватными, но разум стал кристально чистым, как лед Байкала на том снимке. Значит, Инга погибла в автокатастрофе? Лжец. Фантастический, циничный лжец. Зачем ему это? Если она жива, почему они скрывают это? Почему он женился на мне? И, главное, что за «лекарства» она мне дала?
Вчерашняя «Анна Сергеевна» оставила блистер без опознавательных знаков и бутылочку с мутной жидкостью, сказав, что это «авторский сбор» для поддержки иммунитета и снятия спазмов. Я выпила две дозы вчера и одну сегодня утром. И после каждой мне становилось не лучше, а страннее — реальность начинала плыть, появлялась вялость, апатия, хотелось спать и ни о чем не думать.
Я достала блистер из шкафчика. Белые, продолговатые таблетки.
Я достала телефон. Дмитрий остался в гостиной, я слышала, как он включил телевизор — шли новости. Я быстро сфотографировала таблетки и отправила фото своему однокурснику Илье, который работал фармацевтом в крупной сети.
Подпись: «Илюша, срочно. Что это может быть? Нет маркировки, врач дал «с рук». Выручай, вопрос жизни».
Ответ пришел через три минуты: «Лен, по виду — дженерик сильного нейролептика, похоже на галоперидол или аминазин в высокой дозировке, судя по риске. Без рецепта такое не дают, да и вид кустарный. Ты это пила? Это гасит волю, вызывает сонливость, в больших дозах — овощное состояние. Срочно выкини».
Нейролептик. Они накачивали меня психотропами.
Пазл начал складываться, и картинка была чудовищной. Дмитрий появился в моей жизни два года назад, когда я вступила в права наследства после смерти бабушки — старого академика, оставившей мне не только эту квартиру на Фрунзенской (стоимостью миллионов под сто), но и коллекцию редких картин и старинных икон. Дмитрий ухаживал красиво, стремительно, окружил заботой. Я, уставшая от одиночества и научной пыли, влюбилась. Мы расписались. Он не требовал прописать его (говорил, что ему, мужчине, стыдно жить на территории жены), но всегда подчеркивал, как ему нравится наш дом. А недавно, месяц назад, он завел разговор: «Лен, времена тяжелые, ты творческая, витаешь в облаках. Давай оформим на меня генеральную доверенность? На управление имуществом. Чтобы я мог налоги платить, коммуналку решать, если вдруг ты заболеешь или уедешь в экспедицию. Чисто формальность, для удобства». Я отказалась. Мягко, но твердо. Я юрист по второму образованию, и доверенности на всё я не подписываю. Он тогда обиделся, но виду не подал. И вот теперь — «болезнь».
Они действовали в паре. Бывшая жена (видимо, не бывшая, а сообщница) и он. Схема была ясна: довести меня до состояния невменяемости с помощью препаратов, вызвать «своего» психиатра (скорее всего, ту же «Анну Сергеевну» в другой роли), зафиксировать неадекватное поведение (а под галоперидолом я буду идеальным пациентом), а потом оформить опекунство. Или добиться признания недееспособности. Муж — опекун жены, которая «сошла с ума на почве переутомления». И всё имущество, картины, квартира — под его контролем.
«Вот твари», — прошептала я, высыпая «авторский сбор» в раковину и включая воду. Блистер я спрятала в карман джинсов. Это улика.
— Ленусь! — крикнул Дима из комнаты. — Ты там пьешь? Принести тебе компотика запить?
— Я выпила, Димочка! — отозвалась я, стараясь придать голосу ту самую вялость, которую он ждал. — Сейчас приду, немного голова кружится...
Я вернулась в гостиную, шаркая тапочками и держась за стену.
— Ложись, ложись, — он подскочил, заботливо укрыл меня пледом на диване. — Отдыхай. Врач сказала, сон — лучшее лекарство.
Он сел рядом, погладил меня по голове. Его прикосновение теперь казалось прикосновением змеи.
— Слушай, — начал он вкрадчиво. — Раз уж мы разбираем документы... Я тут подумал. Насчет той доверенности. Может, всё-таки подпишем? Видишь, как ты расклеилась. Тебе сейчас не до быта. А я бы все вопросы взял на себя. Завтра как раз нотариус работает, можно вызвать на дом. Ты просто подмахнешь, и спи спокойно.
— Я... не знаю, Дим, — я прикрыла глаза, имитируя действие таблеток. — Так спать хочется... Мысли путаются...
— Вот видишь! — обрадовался он. — Путаются. Конечно, надо подписать. Чтобы ты не переживала. Завтра утром вызовем.
Он думал, что я уже под кайфом. Он торопился.
Я «уснула» через десять минут. Притворилась спящей. Дышала ровно, глубоко.
Дима подождал немного, потом тихо встал, взял свой телефон и ушел на кухню. Дверь прикрыл не плотно. Я, стараясь не скрипеть пружинами дивана, приподняла голову и навострила уши. Слух у меня был музыкальный.
— Инга? Да, она приняла, — говорил он шепотом. — Да, лежит никакая. Завтра дожмем. Приезжай утром, часов в десять, в том же прикиде. Скажем, что повторный осмотр, надо укол сделать. Вколешь ей двойную, чтоб наверняка вырубилась перед нотариусом. Нотариуса я нашел, свой человек, лишних вопросов не задаст, подпишет и заверит, даже если она мычать будет. Главное — паспорт найди, она его перепрятала где-то.
Пауза. Он слушал собеседницу.
— Да люблю я тебя, дурочка. Потерпи. Как только опеку оформлю, эту в дурку сдадим, частную, подальше, чтоб не отсвечивала. А картины загоним коллекционерам, уже есть покупатель на Кандинского. Квартиру продадим, уедем. Всё, давай, целую. Аккуратно там.
Он вернулся в комнату, посмотрел на меня, ухмыльнулся и пошел в спальню. Вскоре оттуда раздался храп. Он был уверен в своей победе. Он считал меня уже списанным материалом.
Я встала. Тихо, как кошка. Головокружение от прошлых доз еще оставалось, но адреналин выжигал его каленым железом. Времени было — до десяти утра. Я была одна в запертой квартире с врагом, а его сообщница приедет через несколько часов со шприцем. Бежать? Куда? На улицу, в ночь, без денег и документов (он наверняка контролирует выходы)? Если я уйду, он может забаррикадироваться, вынести картины, сменить замки. Полиция? Если я вызову их сейчас и скажу, что муж меня травит, а его «покойная» жена — лжеврач, меня саму заберут в психиатричку, учитывая мое состояние (я бледная, трясущаяся, со странным блеском в глазах). Он скажет: «У жены бред, вот таблетки от врача». Нет. Мне нужны доказательства. И мне нужна помощь. Силовая помощь.
У меня был только один человек, который мог поверить в этот бред и приехать немедленно. Мой бывший клиент, полковник МВД в отставке, Борис Игнатьевич, которому я реставрировала коллекцию икон в прошлом году. Старой закалки мужик, жесткий, но справедливый. Он тогда сказал: «Лена, золотые руки у тебя. Если что — звони в любое время дня и ночи, я должник».
Я закрылась в ванной, включила воду для маскировки и набрала его номер.
Гудок. Второй. Третий.
— Слушаю, — хриплый голос со сна.
— Борис Игнатьевич, это Лена Ветрова. Реставратор. Простите, что поздно. Меня убивают. Муж и его сообщница. Хотят завладеть квартирой и картинами. Травят психотропами. Завтра в десять утра будет попытка насильственного оформления доверенности с «липовым» нотариусом.
Молчание на секунду. Потом вопрос, от которого мне стало легче:
— Адрес?
— Фрунзенская набережная, дом 24...
— Код подъезда?
— 158.
— Закройся в комнате. Ничего не пей, не ешь. Будем через сорок минут. Не выдавай себя. Если начнет ломиться — бей чем тяжелым. Группа выехала.
Я вернулась в гостиную. Спать я, естественно, не могла. Я села в кресло и стала ждать. Это была самая длинная ночь в моей жизни. Я смотрела на спящего (в другой комнате) человека, которого называла мужем, и пыталась понять, как я могла быть такой слепой. Где были мои глаза? Он всегда интересовался ценами на аукционах больше, чем моим самочувствием. Он настаивал на изоляции от моих друзей («Они тебе завидуют, Лен»). Все это было подготовкой. А Инга? «Автокатастрофа». Какая удобная легенда для той, кто живет в тени и руководит процессом. Они, наверное, смеялись надо мной, обсуждая детали плана.
Утро двадцать седьмого января наступило мучительно медленно. В восемь Дима проснулся. Он был бодр и весел.
— Ленуся, просыпайся! Как самочувствие? Сегодня важный день! Врач приедет, тебя посмотрит, а потом дядя нотариус, бумажки подпишем, чтоб ты не волновалась.
Я лежала под пледом, изображая апатию.
— Да, Дима... Мне плохо... Все плывет...
— Вот и хорошо... то есть, потерпи, скоро уколют, станет легче.
Он приготовил завтрак — омлет. Я сказала, что не могу есть, тошнит. Он не настаивал.
— Чай хоть попей.
Он принес чай. Я сделала вид, что пью, а сама незаметно вылила его в цветочный горшок с фикусом, стоящим у изголовья (бедный фикус, надеюсь, он выживет).
В девять тридцать зазвонил домофон.
— Это Анна Сергеевна! — встрепенулся Дима. — Открою.
Он побежал в прихожую. Я слышала, как щелкнул замок. В квартиру вошла она. Я уже не сомневалась. Те же шаги. Тот же голос, который она даже не пыталась менять, уверенная, что я «овощ».
— Ну как клиент? — спросила она с порога, не снимая пальто.
— Готова. Лежит, мямлит. Давай, готовь шприц. А то этот юристишка звонил, опаздывает, будет к одиннадцати. Нам надо, чтобы она к тому времени была теплая, но с открытыми глазами.
Они вошли в комнату. Инга была в белом халате, накинутом на уличную одежду. Маска на лице. Но в этот раз я смотрела только на полумесяц над бровью.
— Здравствуй, деточка, — сказала она елейным голосом, доставая из саквояжа ампулу и шприц. — Сейчас сделаем укольчик витаминов, и все пройдет. Давай ручку.
В этот момент, когда игла уже коснулась моей кожи, я резко, со всей силы, на которую была способна (а злость придает сил), ударила её по руке. Шприц отлетел в сторону, ударился о стену.
Инга взвизгнула. Дима опешил.
— Ты чего творишь, дура?! — заорал он.
— Я не дура, Дима, — сказала я, вставая с дивана. Головокружения почти не было. Я выпрямилась во весь рост. — И витамины твои мне не нужны. Привет, Инга. Как там на том свете? В аду климат-контроль работает?
Инга сорвала маску. Лицо ее перекосилось от злобы.
— Ты... ты не выпила?
— Нет. И чаем фикус полила. Так что спектакль окончен. Выметайся из моего дома. Оба.
— Ах ты стерва! — Дима бросился на меня. — Держи её, Инга! Вколем насильно! Она одна, нас двое! Никуда не денешься! Подпишешь как миленькая!
Он схватил меня за плечи, больно сжал. Инга кинулась искать шприц на полу.
В этот момент дверь в квартиру, которую Дима в спешке закрыл не на замок, а только прихлопнул (или Борис Игнатьевич умел открывать любые двери), распахнулась с таким грохотом, будто ее вынесли тараном.
В прихожую влетели бойцы СОБРа (или кто там у полковника был в подчинении — крепкие парни в масках и с автоматами). За ними вошел сам Борис Игнатьевич, в штатском, но с пистолетом в кобуре.
— Всем лежать! — рявкнул он. — Мордой в пол! Работает спецназ!
Диму скрутили в секунду. Он даже вякнуть не успел, как его лицо встретилось с моим дубовым паркетом. Ингу прижали к стене. Она визжала, пытаясь царапаться.
— Тихо! — боец надел на нее наручники.
Борис Игнатьевич подошел ко мне.
— Цела, Лена?
— Цела. Спасибо вам.
Он наклонился, поднял с пола шприц и ампулу (пустую, Инга успела набрать раствор). Понюхал ампулу.
— Галоперидол? Или аминазин? Экспертиза разберется. Но статья «покушение на убийство» или «истязание», плюс мошенничество группой лиц — это уже букет. А у нас еще и попытка завладения имуществом в особо крупном размере. И подделка документов, если они врачами представлялись. Лицензия есть, гражданка?
Инга молчала, глядя на него волком.
— Документы проверим, — полковник кивнул бойцам. — Грузите этих голубочков. Следователь уже едет. Лена, заявление писать будешь?
— Буду, — сказала я. — На всё. Начиная от двоеженства (я уверена, их развод был фиктивным или его не было) и заканчивая незаконной медицинской деятельностью.
Диму подняли с пола. У него была разбита губа. Он посмотрел на меня взглядом загнанной крысы.
— Ленка... это ошибка... это шутка была! Розыгрыш!
— Шутка? — я подошла к столу, взяла тот самый альбом с фотографией. — Твоя первая жена тоже была шуткой? Автокатастрофа — шутка? Таблетки — шутка? Знаешь, Дима, ты всегда был плохим менеджером. Ты не учел одного: антикварные вещи, как и я, требуют бережного обращения. Если с ними грубо — они могут и придавить своей историей. И связями своих бывших владельцев.
Я захлопнула альбом.
— Уводите их. Здесь пахнет крысами.
Последовало долгое следствие. Оказалось, что Инга действительно была его женой (развод был, но формальный, они продолжали жить вместе, снимая квартиру на другом конце Москвы на мои деньги, которые Дима «инвестировал»). У Инги было неоконченное медицинское образование (выгнали с третьего курса медучилища), поэтому она знала названия препаратов, но доступа к ним легально не имела — таблетки воровала у знакомой медсестры в психдиспансере. План они вынашивали год. И я была не первой жертвой Димы — до меня он пытался развести дочь какого-то коммерсанта, но там папа вовремя вмешался и просто выгнал его. Со мной они решили действовать жестче, зная, что я сирота и защитить меня некому. Ошиблись.
В феврале двадцать седьмого года состоялся суд. Им дали реальные сроки. Диме — семь лет, Инге — шесть. Статьи: мошенничество, незаконный оборот сильнодействующих веществ, принуждение к совершению сделки. Нотариус, который ехал «подписывать», оказался их подельником и тоже сел.
Я подала на развод и аннулировала брак. Квартиру я освятила (хоть и не суеверна, но хотелось вычистить ауру) и сделала ремонт. Картины и иконы я передала на временное хранение в музей — там надежнее.
А альбом... альбом я сожгла в камине на даче. Горел он плохо, чадил. Видимо, слишком много лжи было в этих глянцевых страницах.
С Борисом Игнатьевичем мы теперь друзья. Он заходит на чай с баранками, и мы обсуждаем искусство. Он говорит, что моя интуиция круче, чем у оперов с Петровки. Я смеюсь. Интуиция — это хорошо. Но иметь номер полковника в быстрой наборе — еще лучше. Особенно когда твой муж показывает тебе фото «с того света».
Спасибо за прочтение!