…от мерзкого, удушающего запаха, который будто ударил в лицо плотной, тяжелой стеной.
В коридоре было полутемно: одна тусклая лампочка на потолке мигала, как в дешёвом фильме ужасов. Я машинально закрыла за собой дверь, и в тот же момент меня обдало холодом – не только физическим, каким-то внутренним. Тишина стояла такая, что слышно было, как в моей сумке вибрировал телефон.
Я позвала:
— Алло? Есть кто дома?..
Голос прозвучал глухо, будто стены тоже избегали отвечать. Никто не отозвался. Вместо ответа где-то в глубине дома негромко щёлкнуло — то ли дерево в старом шкафу, то ли закрылась дверь в одной из комнат.
Я осторожно прошла вперёд. На вешалке висело всего пару курток, хотя обычно здесь творился священный хаос: шарфы, шапки, пакетики с какими‑то нужными мелочами. С полки пропала старая клетчатая сумка мамы мужа, она всегда стояла слева. Я заметила это сразу, потому что она была частью местного пейзажа, почти как мебель.
Запах становился всё сильнее, приторно‑гнилой, с металлической ноткой. Я зажала ладонью рот и нос, внутренне молясь, чтобы это оказался просто испорченный холодильник. Или, в крайнем случае, погибший в подвале мышонок. Хотя разум подсказывал, что мышонок так пахнуть не может.
В гостиной было удивительно чисто. Слишком чисто. На столе — аккуратно сложенная скатерть, никаких привычных крошек, кружек и газетных вырезок. Только ваза с уже увядшими цветами. Я шагнула ближе — цветы были сухие, как бумага, и по краям лепестков проступила темно‑буро‑коричневая кайма. Им было не меньше недели.
Что‑то тихо скрипнуло за моей спиной.
Я резко обернулась, сердце ухнуло в пятки. Но там никого не было. Лишь тень от гардины, качающейся от легкого сквозняка.
— Так, спокойно, — пробормотала я себе под нос. — Ты взрослая женщина, а не героиня триллера.
Я решила сначала проверить кухню — логично, если что‑то испортилось, то там. Дверь на кухню была прикрыта. Когда я дотронулась до ручки, ладонь вспотела так, будто я собиралась не дверь открыть, а бомбу обезвредить.
Открыла.
Холодильник был закрыт, на столе — пусто, раковина вымыта до скрипа. Ни одной кружки, ни одной тарелки. Неестественно стерильно. Только на подоконнике стояла чашка с засохшим чаем, на поверхности которого образовалась тонкая плёнка. Ее край был отпечатан коричневым кругом на подоконнике — значит, чашку давно не трогали.
Запах исходил не отсюда. Он шёл дальше, тянулся, как невидимая нить, в сторону коридора, к спальной и, главное, к маленькой комнате, которую свёкор называл «кабинетом».
И вот туда мне совсем не хотелось.
Но ноги сами понесли меня вперёд. Может, из‑за какой‑то тупой, животной необходимости убедиться: всё в порядке. Что это просто… что-то бытовое. Любая, даже самая глупая версия звучала бы лучше, чем та, которая начала формироваться у меня в голове.
По пути я заглянула в спальню. Кровать застелена. Подушки ровно сложены. На тумбочке — очки свёкра, положенные на раскрытую книгу. Лист закладки торчал с другой стороны. Я посмотрела на часы на стене: они стояли. На 03:17. Я почему‑то запомнила это время.
Запах был уже настолько сильным, что к горлу подкатил ком. Металлическая нота отчётливо усилилась.
Дверь в кабинет была плотно закрыта. Это уже было странно — свёкор почти никогда её не закрывал: «чтоб воздух ходил». Сейчас воздух ходил, но явно не туда, куда нужно.
Я дотронулась до ручки, и в этот момент отчётливо услышала: внутри кто‑то кашлянул.
Коротко, сухо, будто застрявший звук.
Я отдёрнула руку. Сердце ударило так сильно, что в ушах зашумело.
— Пап…? — голос сорвался. Я даже сама удивилась, как назвала его так — «пап». Обычно я говорила по имени-отчеству.
Кашля больше не было. Тишина снова стала вязкой, липкой. Но я уже не могла остановиться. Медленно нажала на ручку, толкнула дверь.
Окно в кабинете было занавешено плотной тёмной шторой, хотя обычно она была задернута в сторону, чтобы попадал свет. Здесь пахло сильнее всего. Я сперва ничего не увидела: глаза не успели привыкнуть к полумраку. Только расплывчатые очертания стола, шкафа и чего‑то тёмного в углу.
Я щёлкнула выключателем. Лампочка мигнула пару раз, будто сомневаясь, стоит ли вообще показывать мне то, что здесь есть, и всё‑таки загорелась.
И я поняла, что запах — это ещё не самое страшное.
На стене напротив двери, аккуратно, в ряд, висели фотографии. Большие, глянцевые, в одинаковых чёрных рамках. Я подошла ближе — и холод отступил, сменившись горячей волной, от прилива крови к голове.
На первой фотографии была я. Совсем юная, лет двадцать. Снятая исподтишка, со спины, на автобусной остановке. На следующей — я выхожу из института, в смешной шапке с помпоном. На третьей — иду по улице с подругой, смеюсь, голова запрокинута. И так дальше, по годам. Отдельная рамка — наше с мужем первое свидание. Следующая — я у ЗАГСа. Потом беременная. С коляской. С ребёнком на руках. На детской площадке. На кухне нашей нынешней квартиры. Даже фото, как я вчера вечером, в одиночестве, выхожу из супермаркета с пакетом в руках.
Я увидела дату в углу последнего снимка.
Вчера.
Тот же день, когда муж вдруг «срочно» уехал к родителям.
В животе всё скрутило. Я провела пальцами по рамке, как будто надеялась, что это просто какой‑то глупый, чудовищный розыгрыш. Но стекло было настоящее, фотография — настоящая.
Под фотографиями на стене тянулась узкая полка. На ней лежал потрёпанный блокнот, ручка и маленький диктофон. Рядом — ключи. Мои. От нашей квартиры. Те самые, запасные, которые я недавно потеряла и ругала себя за невнимательность.
У меня задрожали руки.
Я взяла блокнот, пролистала наугад. Там были записи. Даты. Время. И короткие, чёткие заметки:
«07:15 — вышла из дома, в руке синий зонт, выглядела уставшей».
«18:42 — поссорилась с мужем, снова плакала на кухне, долго не выходила».
«21:03 — погас свет в спальне, легла спать, открывала окно дважды».
Каждая строчка — про меня. Мою жизнь. Мои привычки. Мои слабости. Мои ссоры с её сыном.
Я не слышала, как сзади кто‑то вошёл в комнату. Почувствовала лишь, как с правой стороны, сзади, воздух стал плотнее — будто кто‑то вплотную подошёл. На коже поднялись мурашки.
Знакомый запах дешёвого одеколона впитался в тот отвратительный гнилостный дух, и от этого стало ещё хуже.
— Ты рано, — спокойно, почти ласково сказал свёкор. — Мы тебя к вечеру ждали.
Я медленно обернулась.
Он стоял в дверях, перегородив выход, и смотрел на меня так, как наверняка смотрел все эти годы, когда я даже не подозревала, что за мной наблюдают. В его руках было что‑то тяжёлое и блестящее, наполовину скрытое за штаниной.
— А родители твои где? — спросила я, едва шевеля губами.
Он улыбнулся — мягко, почти по‑отечески, но глаза у него были сухие, пустые.
— Здесь, — кивнул он куда‑то за мою спину. — Они никуда не уходили.
И в этот момент я поняла, что самое страшное в этом доме — не запах. Самое страшное — то, как мало я на самом деле знала людей, с которыми живу одну жизнь.