Сергей скатывал носки в рулончики и аккуратно укладывал в спортивную сумку.
Методично так, будто собирался в командировку, а не уходил из дому навсегда.
Я стояла в дверях спальни и смотрела, как он снимает с полки свои книги. Три детектива и какой-то справочник по автомобилям. За десять лет он так и не прочитал ничего другого.
Он велел мне не стоять столбом. Голос раздражённый, будничный. Я отошла к окну.
На подоконнике стояла моя фиалка в треснувшем горшке. Сергей когда-то обещал купить новый, красивый, керамический. Два года назад обещал.
Он открыл шкаф, достал свой пиджак. Тот самый, который я выбирала ему на юбилей его начальника. Он тогда ныл, что дорого, что не нужно, что и старый сойдёт.
Потом обернулся ко мне. На лице что-то вроде торжества.
Он объяснил мне, как всё будет дальше. Квартиру продавать не станем. Договоримся полюбовно. Он великодушно оставит мне половину, если я не буду устраивать истерик.
Я кивнула. Щедрость его поражала.
Правда, въезжать он сюда не сможет сразу. У Оксаны однушка, тесновато им будет вдвоём. Но месяца через три-четыре они всё решат, и я съеду. Куда-нибудь.
Оксана. Его сотрудница. Я видела её фотографии в его телефоне три недели назад. Случайно, когда он попросил найти номер автосервиса.
Он застегнул сумку. Молния звякнула особенно громко в тишине квартиры.
Потом сказал, чтобы я не обижалась. Просто мы с ним разные стали. Я постарела как-то. Внутренне. Всё время дома, всё время эти мои цветочки, кастрюльки. Ему нужно что-то другое, понимаю?
Я смотрела на него и думала о том, как неделю назад ездила к нотариусу.
Как сидела в душном кабинете, где пахло кофе и бумагой.
Как Марина Викторовна, нотариус, листала документы и спрашивала, уверена ли я.
А я была уверена.
Переоформление квартиры заняло ровно четыре дня. Квартира была подарена мне мамой шесть лет назад, но оформлена на двоих. Мама тогда сказала: семья же. А я молчала, потому что спорить с мамой бесполезно.
Но полгода назад мама умерла. И завещание она оставила только на моё имя, с правом распоряжаться квартирой единолично. Юрист объяснил, что дарственная изначально была составлена неправильно, а завещание всё расставило по местам.
Сергей об этом не знал. Он вообще не интересовался бумагами. Считал, что это женские дела.
Он спросил, почему я молчу. Обиделась, что ли?
Я покачала головой. Просто думаю, сказала.
Он пожал плечами. О чём тут думать. Всё честно же. Половину получу, сниму себе что-нибудь. Или к сестре съезжу, пока не устроюсь.
Он взял сумку, прошёл мимо меня в коридор. Я слышала, как он натягивает куртку, как шуршит подкладка.
Из прихожей донеслось, что ключи он оставит у меня. Заедет как-нибудь за остальными вещами. Книжный шкаф ему не нужен, можно забрать себе.
Какое великодушие.
Я вышла в коридор. Он стоял у зеркала, поправлял воротник. Руки у него были спокойные, уверенные. Человек, который всё просчитал.
Я спросила тихо, где лежат документы на квартиру.
Он пожал плечами. В серванте, наверное. В папке. А что?
Ничего, просто спросила.
Он усмехнулся и предупредил, чтобы я не вздумала ничего мутить. Свою долю он всё равно получит, через суд если надо. Тут всё законно, пятьдесят на пятьдесят.
Я молча открыла сервант, достала голубую папку. Протянула ему.
Он нахмурился, но взял. Раскрыл. Пробежал глазами первый лист. Потом второй.
Лицо его медленно белело.
Он спросил, что это такое. Голос сел, стал глухим.
Свидетельство о праве собственности, ответила я. На моё имя. Единоличное.
Он твердил, что не может быть. Тут ошибка.
Никакой ошибки, сказала я спокойно. Квартиру мне подарила мама. По завещанию она полностью моя. Всегда была.
Он листал документы, и я видела, как желваки ходят на его скулах. Как пальцы дрожат, комкая бумагу.
Он спросил, я что, специально.
Я просто навела порядок в бумагах, ответила. После маминой смерти.
Тишина стояла такая, что я слышала, как капает кран на кухне. Надо было бы починить, но Сергей всё откладывал.
Он переспросил медленно. Значит, он вообще без ничего?
Получается, так.
Он швырнул папку на тумбочку. Бумаги рассыпались веером.
Потом выдохнул сквозь зубы то единственное слово, которое у него осталось. И добавил, что он десять лет тут прожил. Десять лет.
«И за десять лет ни разу не посмотрел документы», — сказала я. — «Ни разу не спросил, на кого что оформлено».
Он стоял, сжав кулаки, и я вдруг поняла, что совсем его не боюсь.
Что он для меня уже как тот треснувший горшок на подоконнике. Вроде бы ещё на месте, но уже не нужен.
Я велела ему собираться. К своей Оксане. В однушку. Авось разместятся.
Он схватил сумку. Рывком открыл дверь.
На пороге обернулся и выплюнул напоследок, что я никому не нужна. Старая, серая. Одна сдохну тут со своими фиалками.
Дверь хлопнула.
Я подошла к окну, подождала, пока он выйдет из подъезда. Смотрела, как он идёт к машине, несёт свою дурацкую спортивную сумку. Плечи сутулые, походка какая-то сломанная.
Завёл машину и уехал.
А я села на диван. Руки мелко тряслись. В горле стоял комок, и я не понимала, плакать мне или смеяться.
Фиалка на подоконнике качнулась от сквозняка. Листья у неё были здоровые, зелёные. Просто горшок треснул, а ей это не мешало расти.
Я встала, включила чайник. Села за стол и открыла блокнот. Надо было составить список дел. Замок поменять в первую очередь. Потом кран на кухне починить. Новый горшок для фиалки купить.
Простые, понятные вещи. Которые можно сделать завтра, послезавтра, через неделю.
Чайник вскипел. Я заварила себе чай, добавила мёду. Села обратно и смотрела, как пар поднимается над кружкой.
За окном начинало темнеть. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то громко смеялся.
Я допила чай. Помыла кружку. Вытерла стол.
Потом взяла телефон и заблокировала номер Сергея. Просто так, на всякий случай. Чтобы не названивал потом, не пытался давить, угрожать, выпрашивать.
Легла спать в десять вечера. Первый раз за много лет не дожидаясь, пока он придёт. Не прислушиваясь к звукам в подъезде. Не гадая, в каком он настроении.
Спала плохо, просыпалась каждый час. Но утром встала и поняла, что в квартире тихо по-другому. Не тревожно тихо, а спокойно.
Я открыла окно. Холодный воздух ударил в лицо, и я вдохнула полной грудью.
На кухне больше не капал кран — видимо, ночью просто закрутился сильнее. Или мне просто перестало быть слышно.
Фиалка стояла на своём месте. Я погладила её листья пальцем. Завтра куплю ей новый горшок. Красивый, керамический. Какой сама захочу.
А послезавтра позвоню мастеру насчёт крана. И замок поменяю. И, может быть, куплю себе новое покрывало на диван. Сергей всегда говорил, что старое ещё хорошее, зачем тратиться.
Может быть, я вообще многое куплю. Или не куплю. Главное — решать буду сама.
Интересно, догадываетесь, что случилось через три дня?
Его мать названивала мне целую неделю. Требовала объяснений, кричала в трубку, что я обманщица и разлучница. Потом написала длинное сообщение про то, что её сын всю жизнь мне посвятил, а я его на улицу выгнала. Соседка тётя Валя перестала со мной здороваться в лифте и отворачивается, когда мы встречаемся. Сестра Сергея заблокировала меня везде и рассказывает общим знакомым, что я холодная стерва, которая всё подстроила. А его коллеги, говорят, теперь жалеют Оксану — мол, связалась с мужиком, у которого бывшая такая расчётливая.