Создание фундаментального учебника по политической экономии в послевоенном СССР было задумано как событие огромного государственного и идеологического значения. Иосиф Сталин, лично курировавший этот проект и называвший его «большим всемирно-историческим делом», стремился не просто дать стране систематическое изложение экономической теории. Его целью было создать идеологическое оружие для холодной войны, четкий ориентир для строительства социализма в СССР и странах народной демократии, а также инструмент для формирования кадров новой советской интеллигенции. Однако история этого учебника, над которым работал коллектив под руководством академика Константина Островитянова, стала наглядным примером глубокого диалектического противоречия. Жесткий персональный контроль со стороны высшего руководителя, его многочисленные правки и методологические указания вопреки ожиданиям не смогли обеспечить творческое развитие марксистской науки. Они не уберегли теорию от последующего догматического окостенения, потому что сам метод контроля и стоявшая за ним теоретическая рамка ограничивали возможность подлинно научного, живого осмысления новых исторических реалий.
Процесс создания учебника растянулся на годы и носил характер не свободной научной дискуссии, а управляемого сверху идеологического проекта. Сталин вникал в мельчайшие детали, от структуры глав до стилистических нюансов. В своих замечаниях он справедливо критиковал авторов за отрыв от методологии Маркса, как, например, в случае неверного освещения машинного периода капитализма по сравнению с мануфактурным. Он требовал избавиться от «агитки и плаката», «комсомольских штучек», призывая воздействовать на умы читателей строгим научным анализом. Сталин настаивал на актуальности закона стоимости при социализме, указывая, что его нельзя просто «преодолеть» административным решением, а нужно сознательно использовать, пока существуют товарно-денежные отношения. Эти критические интервенции показывали его вовлеченность и желание добиться качественного текста. Однако сама система, при которой истина в последней инстанции исходит от одного лица, пусть и компетентного, парадоксальным образом подавляла самостоятельность теоретической мысли. Ученые были поставлены в положение исполнителей, ожидающих «указаний свыше», а не творцов, развивающих науку на основе исследования реальных противоречий.
Главная методологическая проблема заключалась не в отдельных ошибках, а в общем теоретическом уклоне, который сам Сталин не смог или не пожелал преодолеть. Учебник и связанные с ним дискуссии закрепили формальный, а не сущностный подход к пониманию социализма. Акцент сместился на внешние, институциональные признаки: господство государственной собственности, наличие планового хозяйства, ликвидацию эксплуататорских классов. При этом отодвигались на второй план ключевые вопросы, поставленные еще Лениным: о достижении высшей, чем при капитализме, производительности труда, о характере новых производственных отношений, о реальном, а не декларативном преодолении отчуждения труда. Объявление СССР «общенародным государством» в проекте Программы партии 1947 года, сделанное с подачи сталинского окружения, и вовсе было отходом от марксистско-ленинского учения о государстве как продукте непримиримых классовых противоречий. Таким образом, под контролем вождя канонизировалась упрощенная версия политэкономии социализма, где государство выступало как самодовлеющая сила, а не как инструмент, подлежащий в перспективе отмиранию.
Этот уклон был тесно связан с политическими и внешнеполитическими задачами эпохи. Учебник должен был обосновать возможность и необходимость построения мощного, самодостаточного социалистического государства в условиях капиталистического окружения. Теория становилась служанкой политики «осажденной крепости». Отсюда — настойчивое подчеркивание Сталиным в его поздних работах, таких как «Экономические проблемы социализма в СССР», объективности экономических законов и неизбежности войн между империалистическими державами. В этом была своя прагматическая логика, но она же вела к теоретической стагнации. Наука была призвана не беспристрастно исследовать меняющуюся реальность мирового капитализма (что привело к опале новаторского Института мирового хозяйства и мировой политики и его руководителя Евгения Варги), а подтверждать заранее заданные идеологические постулаты. Дискуссия 1951 года по учебнику, собравшая сотни экономистов, по сути, была не свободным поиском истины, а спектаклем по выявлению «правильной» линии, определенной заранее.
Именно поэтому, несмотря на все усилия Сталина по контролю над текстом, созданный учебник не стал тем живым теоретическим оружием, которое могло бы противостоять будущим ревизионистским уклонам. Он зафиксировал марксизм в догматической, адаптированной к нуждам государственного аппарата форме. После смерти Сталина это наследие не было творчески развито, а, наоборот, быстро выродилось. Последующие советские руководители, не обладая ни глубокой теоретической культурой, ни политической волей к ее обновлению, довели формализм до абсурда. Теория превратилась в набор ритуальных цитат. «Без теории нам смерть», — говорил Сталин. Ирония истории в том, что под его руководством была создана не живая развивающаяся теория, а ее законсервированная, бюрократизированная версия. Эта версия, будучи лишенной внутреннего диалектического импульса, не смогла ни объяснить новые формы империалистической эксплуатации, ни предложить адекватные ответы на вызовы научно-технической революции.
Таким образом нельзя обеспечить развитие научной теории через ее административный контроль, даже если этот контроль осуществляет компетентный и вовлеченный руководитель. Подлинное развитие марксизма как науки требует не утверждения канонов сверху, а свободы научной дискуссии, смелого столкновения мнений и, главное, постоянной, не скованной догмами проверки теории практикой — конкретным анализом конкретных изменений. Сталин, будучи блестящим практиком государственного строительства и гениальным теоретиком, который внёс значительный вклад в марксизм, под конец жизни всё-таки остался в плену упрощенных схем и сиюминутных политических задач. Такая судьба постигла многих видных марксистов — взять хотя бы того же Плеханова, который, будучи великим теоретиком, под давлением обстоятельств принимал неверные решения. Попытка Сталина канонизировать марксизм через контроль над учебником в конечном счете ослабила теоретический иммунитет системы, сделав ее беззащитной перед лицом будущих вульгарных ревизий и, в итоге, полного отказа от научного социалистического проекта — этим вдоволь пользовались ревизионисты от Хрущёва до Горбачёва. Это трагическое противоречие между благой целью и порочным методом ее достижения остается суровым предостережением для всех, кто стремится развивать научно-революционную теорию.
Подписывайтесь на наш журнал, ставьте лайки, комментируйте, читайте другие наши материалы. А также можете связаться с нашей редакцией через Телеграм-бот - https://t.me/foton_editorial_bot
Также рекомендуем переходить на наш сайт, где более подробно изложены наши теоретические воззрения - https://tukaton.ru
Для желающих поддержать нашу регулярную работу:
Сбербанк: 2202 2068 9573 4429