Я поднялась по лестнице на четвёртый этаж, открыла дверь своими ключами. В квартире свекрови пахло кофе и сигаретами.
Голоса доносились из кухни — Лариса, свекровь, и Вика, сестра мужа. Я остановилась в прихожей, сняла одну туфлю.
Лариса говорила громко:
— Вика, я серьёзно. Олеська дура набитая. Мы ей скажем, что нам на ремонт тридцать тысяч нужны — она даст. Она всегда даёт.
Вика засмеялась.
— Мам, ты уже два месяца назад у неё тридцать брала. На шубу, помнишь?
Лариса махнула рукой — я не видела, но знала этот жест.
— Ну и что? У неё денег куры не клюют. Работает себе на удалёнке, дома сидит. Пусть семье помогает.
Я стояла у двери, держала туфлю в руке.
Вика продолжила:
— А давай ещё попросим её с племянником посидеть на выходных? Я хочу с подругами в баню съездить.
Лариса кивнула.
— Давай. Она всё равно не откажет. Олеська у нас правильная, понимает, что семья — это главное. Вот только жалко, что своих детей не рожает — могла бы моего внука нянчить.
Вика фыркнула.
— Да ладно, мам. Зато теперь у неё времени полно — моего нянчить может.
Они засмеялись.
Я надела туфлю обратно, тихо вышла из квартиры, закрыла дверь. Спустилась по лестнице. Села на лавку у подъезда.
Достала телефон, открыла заметки. Записала:
"4 марта. Подслушала разговор. Лариса планирует попросить 30 тысяч на ремонт. Вика хочет, чтобы я сидела с её сыном на выходных. Цитата: "Олеська дура набитая, всегда даёт"."
Закрыла заметки. Поднялась обратно, позвонила в дверь.
Лариса открыла, улыбнулась.
— Олесенька! Заходи, мы как раз тебя ждали!
Я прошла в кухню. Вика сидела за столом, пила кофе.
— Привет, Олесь. Как дела?
Я села.
— Нормально.
Лариса налила мне кофе, придвинула чашку.
— Олесенька, слушай, у меня к тебе разговор. Нам тут с ремонтом беда — кухню делаем, плитку положить надо. Не поможешь? Тысяч тридцать нужно.
Я пила кофе. Горький, без сахара.
— Когда нужны деньги?
Лариса обрадовалась.
— Да на этой неделе! Олесенька, ты нас так выручишь!
Я кивнула.
— Подумаю.
Вика наклонилась ко мне.
— Олесь, и ещё. Можешь в субботу с моим посидеть? Мне на пару часов отлучиться надо.
Я поставила чашку.
— Посмотрю по своим планам. Отпишу завтра.
Лариса и Вика переглянулись.
Я ушла через пятнадцать минут.
Дома открыла заметки в телефоне. Пролистала записи за последние полгода.
"10 октября. Лариса попросила 15 тысяч на лекарства. Дала. Не вернула.
25 октября. Вика попросила посидеть с сыном. Сидела 6 часов. Оплаты не было.
5 ноября. Лариса попросила 20 тысяч на шубу. Дала. Не вернула.
18 ноября. Вика попросила забрать сына из садика, посидеть до вечера. Сидела 8 часов. Оплаты не было.
2 декабря. Лариса попросила 10 тысяч на подарки к Новому году. Дала. Не вернула.
20 декабря. Вика попросила посидеть с сыном на выходных. Сидела два дня. Оплаты не было.
15 января. Лариса попросила 12 тысяч на день рождения внука. Дала. Не вернула.
28 января. Вика попросила забрать сына из секции, посидеть вечером. Сидела 5 часов. Оплаты не было.
10 февраля. Лариса попросила 30 тысяч на ремонт балкона. Дала. Не вернула."
Я посчитала. За полгода отдала Ларисе сто семнадцать тысяч рублей. Сидела с племянником сорок три часа.
Средняя ставка няни в нашем городе — триста рублей в час. Сорок три часа — двенадцать тысяч девятьсот рублей.
Итого: сто двадцать девять тысяч девятьсот рублей за полгода.
Я открыла новую заметку, записала:
"План. С 4 марта — новые правила:
- Все просьбы о деньгах — отказ.
- Все просьбы посидеть с ребёнком — либо отказ, либо оплата 300 руб/час.
- Молчать о подслушанном разговоре до нужного момента".
Закрыла телефон.
На следующий день Лариса позвонила.
— Олесенька, ну как, с деньгами поможешь?
Я стояла у окна, смотрела на двор.
— Лариса, не получится. У меня сейчас траты большие.
Она замолчала на секунду.
— Олесь, но нам правда надо. Плитку уже заказали.
Я покачала головой, хотя она не видела.
— Извини. Не могу.
Лариса повесила трубку без прощания.
Через час написала Вика.
"Олесь, можешь завтра с сыном посидеть? Часика на три".
Я ответила: "Не смогу. Дела".
Вика прислала грустный смайлик.
Прошла неделя. Лариса не звонила. Потом позвонил муж, Андрей.
— Олесь, мама говорит, ты ей отказала с деньгами. Что случилось?
Я мыла посуду.
— Ничего не случилось. Просто не могу сейчас дать.
Андрей вздохнул.
— Но ведь раньше всегда помогала. Мама расстроилась.
Я вытерла руки.
— Андрей, твоя мама за полгода попросила у меня сто семнадцать тысяч рублей. Ни копейки не вернула. Я больше не банк.
Он замолчал.
— Сто семнадцать? Серьёзно?
Я открыла заметки, зачитала список с датами и суммами.
Андрей слушал молча. Потом сказал:
— Ладно. Поговорю с ней.
Повесил трубку.
Через два дня Лариса позвонила сама. Голос обиженный.
— Олеся, Андрей говорит, ты какой-то список ведёшь. Считаешь, сколько я у тебя попросила. Это правда?
Я села на диван.
— Правда.
Лариса повысила голос.
— Олеся, мы же семья! Какие списки?! Ты что, каждую копейку считаешь?!
Я смотрела в потолок.
— Считаю. Потому что ты называешь меня дурой за моей спиной и планируешь, как ещё выжать из меня денег.
Лариса замолчала. Долгая пауза.
— Что ты сказала?
Я встала, прошлась по комнате.
— Четвёртого марта я пришла к тебе. Встала в прихожей, услышала твой разговор с Викой. Вы обсуждали, как попросить у меня тридцать тысяч на ремонт. Ты сказала: "Олеська дура набитая, всегда даёт". Вика предложила ещё попросить меня посидеть с её сыном. Вы смеялись.
Лариса дышала в трубку. Не отвечала.
Я продолжила:
— Я записала весь разговор в заметки. Дословно. Могу зачитать ещё раз, если хочешь.
Лариса повесила трубку.
Я села обратно на диван. Руки дрожали — не от страха, от злости.
Вечером позвонила Вика. Орала в трубку:
— Олеся, ты подслушивала?! Под дверью стояла?!
Я положила телефон на стол, включила громкую связь.
— Стояла. В прихожей. В вашей квартире. Куда пришла по приглашению.
Вика продолжала кричать:
— Ты специально подслушивала! Это низко!
Я ответила спокойно:
— Низко — обсуждать человека за спиной и называть его дурой. Я просто услышала правду о себе.
Вика захлебнулась от возмущения, повесила трубку.
Андрей пришёл домой поздно. Сел напротив меня, смотрел долго.
— Мама звонила. Плакала. Говорит, ты подслушивала их разговор.
Я кивнула.
— Подслушала случайно. Но узнала достаточно.
Андрей потер лицо руками.
— Олесь, ну они не со зла. Просто так разговаривали.
Я открыла телефон, показала ему заметки.
— Вот список. Сто семнадцать тысяч твоей маме. Сорок три часа нянчила племянника бесплатно. За полгода. При этом твоя мама называет меня дурой и обсуждает, как ещё выжать из меня деньги. Это "не со зла"?
Андрей читал список. Побледнел.
— Я не знал, что так много.
Я забрала телефон.
— Теперь знаешь.
Он ушёл на кухню, долго не возвращался.
Через неделю Лариса назначила семейный ужин. Пригласила нас с Андреем, Вику с мужем, свою сестру Галину и её дочь.
Я сразу поняла — это будет разбор полётов.
Пришли вечером в субботу. Лариса накрыла стол, все сели.
Первые полчаса разговаривали о погоде, работе, племяннике. Потом Лариса отложила вилку, посмотрела на меня.
— Олеся, давай при всех обсудим ситуацию. Ты обиделась на меня и Вику за какой-то разговор. Но мы же семья, должны всё решать открыто.
Галина кивнула.
— Правильно. В семье нельзя таить обиды.
Я допила воду, поставила стакан.
— Хорошо. Обсудим открыто. Четвёртого марта я пришла к Ларисе, услышала, как она с Викой обсуждают, как выжать из меня ещё денег. Лариса назвала меня дурой. Они смеялись.
Лариса покраснела.
— Олеся, это был просто разговор! Между матерью и дочерью!
Я достала телефон.
— Цитирую дословно из моих заметок: "Олеська дура набитая. Мы ей скажем, что нам на ремонт тридцать тысяч нужны — она даст. Она всегда даёт". Дальше продолжить?
За столом повисла тишина.
Вика смотрела в тарелку.
Я продолжила:
— За последние полгода Лариса попросила у меня сто семнадцать тысяч рублей. Ни копейки не вернула. Ни разу не сказала "спасибо". Вика просила посидеть с сыном сорок три часа. Ни разу не заплатила, хотя няни берут триста рублей в час. Это двенадцать тысяч девятьсот рублей.
Галина нахмурилась.
— Олеся, но вы же семья. Семья помогает бесплатно.
Я посмотрела на неё.
— Семья не называет друг друга дурами за спиной. Семья не планирует, как выжать из родственника побольше денег. Семья не пользуется молчаливым согласием другого человека, считая его слабостью.
Лариса встала.
— Олеся, ты всё преувеличиваешь! Я не думала ничего плохого!
Я тоже встала.
— Лариса, ты думала. Ты планировала попросить у меня ещё тридцать тысяч. На несуществующий ремонт. Потому что считаешь меня дурой, которая всегда даст.
Она открыла рот, закрыла.
Я взяла сумку.
— С сегодняшнего дня я больше не даю денег в долг. Не сижу бесплатно с детьми. Не помогаю тем, кто обсуждает меня за спиной. Можете считать меня жадной, чёрствой, какой угодно. Мне всё равно.
Вышла из квартиры. Андрей догнал меня на лестнице.
— Олесь, подожди.
Я обернулась.
— Что?
Он стоял на ступеньке выше, смотрел на меня.
— Ты права. Всё, что ты сказала — правда.
Я кивнула.
— Знаю.
Он спустился ближе.
— Мама неправильно поступила. Вика тоже. Я поговорю с ними.
Я пошла вниз по лестнице.
— Не надо. Я уже всё сказала сама.
Мы вышли из подъезда. Шли молча до машины.
Андрей сел за руль, завёл двигатель, но не поехал.
— Что теперь будет?
Я пристегнулась.
— Ничего не будет. Я просто больше не буду банкоматом для твоей семьи.
Он кивнул, тронулся с места.
Мы ехали через весь город. На светофоре он сказал:
— Мне стыдно. Я не знал, что так много денег. И что они так о тебе говорят.
Я смотрела в окно.
— Теперь знаешь.
Он больше ничего не сказал.
Дома я открыла заметки, дописала:
"9 марта. Семейный ужин. Публично озвучила всё. Лариса и Вика не смогли ничего ответить. Границы обозначены. Глава закрыта."
Закрыла телефон, убрала в сумку.
Лариса не звонила три недели. Потом позвонила Андрею, попросила передать, что она "не собиралась меня обижать" и "просто так пошутила с дочерью".
Я ответила через Андрея: "Шутка за сто семнадцать тысяч рублей — дорогая шутка."
Вика написала мне через месяц. Короткое сообщение: "Олесь, извини. Я действительно неправильно себя вела."
Я ответила: "Окей."
Больше она денег не просила и с сыном сидеть не предлагала.
Галина звонила Андрею, говорила, что я "слишком жёстко" и "надо бы простить".
Андрей ответил ей: "Мама Олесю дурой назвала. Сто семнадцать тысяч взяла и не вернула. Это жёстко. Олесь просто поставила границы."
Галина больше не звонила.
Андрей после того ужина изменился. Стал спрашивать, когда его мать или сестра что-то просят.
Один раз Лариса позвонила ему, попросила десять тысяч на стиральную машину.
Он спросил: "Мам, а старая сломалась?"
Она замялась: "Ну нет, просто хочу новую."
Он ответил: "Тогда копи сама."
Повесил трубку, посмотрел на меня.
— Правильно?
Я кивнула.
— Правильно.
Заметки в телефоне я не удалила. Они лежат в папке "Архив". Сто двадцать девять тысяч девятьсот рублей за полгода.
Я больше никому из его семьи не даю денег в долг. Не сижу бесплатно с чужими детьми. Не делаю вид, что всё нормально.
Лариса на семейных праздниках здоровается со мной натянуто. Не смотрит в глаза.
Вика разговаривает вежливо, но коротко.
Я не обижаюсь и не злюсь. Просто живу дальше.
Андрей иногда говорит: "Жёстко ты тогда их поставила на место."
Я отвечаю: "Не жёстко. Справедливо."
Он кивает.
Знаете, что началось после того ужина? Сестра Ларисы Галина рассказала половине родственников, что я "устроила скандал на ровном месте" и "подслушивала специально, чтобы потом шантажировать", хотя никакого шантажа не было, только озвученная правда и закрытый кран денег.
Вика две недели не выходила на связь, потом написала подруге (которая мне случайно пересказала), что я "мстительная" и "копила обиды месяцами", не понимая, что это не месть и не обида, а элементарный учёт расходов на людей, которые считают тебя банкоматом.
Муж Вики, узнав сумму в сто семнадцать тысяч, сказал ей: "Блин, Вик, ты охренела вообще с её добротой пользоваться?" — и она обиделась уже на него, хотя он просто озвучил очевидное. Двоюродная сестра Андрея позвонила мне через месяц, сказала: "Олесь, ты молодец, что поставила Ларису на место, она всю жизнь всех так использует, просто никто раньше не называл вещи своими именами" — и я поняла, что не одна видела эту систему.
А Андрей, который раньше на все просьбы матери отвечал "мам, конечно, дадим", теперь каждый раз спрашивает: "А зачем? А когда вернёшь? А ты точно не можешь сама?" — и Лариса обижается, жалуется Галине, что сын изменился, хотя изменился не сын, а его умение видеть манипуляцию, потому что взрослая женщина, которая годами просит деньги у невестки, называет её дурой за спиной, планирует новые просьбы как бизнес-план, а потом обижается, когда её ловят на этом разговоре и публично называют список сумм с датами, просто впервые в жизни столкнулась с человеком, который не глотает обиду молчком,
не делает вид, что ничего не слышал, а спокойно записывает каждую просьбу, каждую сумму, каждый час бесплатной работы няней в телефонные заметки, ждёт нужного момента и при свидетелях зачитывает итог: сто двадцать девять тысяч девятьсот рублей за полгода, после чего все разговоры про "мы же семья" и "как ты можешь считать деньги с родных" заканчиваются сами собой, потому что семья — это не бесплатное обслуживание и не благотворительный фонд для ленивых родственников, а взаимное уважение, где никто никого не называет дурой и не пользуется молчаливым согласием как слабостью.