«Неужели тебе жалко для родной матери?» — голос в трубке звучал обиженно.
Я стояла у окна и смотрела на дождь. В руке телефон, на экране уведомление о переводе. Двадцать тысяч. Как обычно.
Мама говорила, что этого мало. Что цены выросли, что ей не хватает на самое необходимое. Что она всю жизнь на меня потратила, а я теперь считаю копейки.
Я сказала, что пришлю ещё через две недели. Она вздохнула тяжело и положила трубку.
Я открыла Excel-файл на ноутбуке. Таблица с датами и суммами. Веду её уже год и три месяца. С того самого дня, когда мама впервые попросила «помочь».
Тогда это было пять тысяч на лекарства. Потом десять на коммунальные. Потом пятнадцать на еду. Потом двадцать просто так, на жизнь.
Я работаю бухгалтером. У меня хорошая зарплата, но не космическая. Шестьдесят тысяч на руки. Из них двадцать маме. Ещё двадцать на съёмную квартиру. Десять на еду и проезд. Остаётся десять на всё остальное.
Я не покупаю новую одежду второй год. Хожу в потёртых джинсах и старом пальто. Не могу позволить себе абонемент в спортзал, о котором мечтала. Откладываю на первый взнос по ипотеке, но откладывается по три тысячи в месяц. В таком темпе на квартиру я буду копить до пенсии.
Мама живёт в нашей старой двушке. Папа умер пять лет назад, брат Дима съехал к девушке. Мама одна, на пенсии, ей пятьдесят восемь.
Когда она впервые попросила денег, я не раздумывала. Конечно, помогу. Она же мама.
Но со временем суммы росли, а благодарности становилось меньше. Зато упрёков — больше.
«Тебе не жалко?»
«Другие дети по пятьдесят тысяч родителям переводят».
«Я же тебя растила, кормила, одевала».
Я молчала и переводила деньги. И записывала в таблицу.
Зачем веду учёт — не знаю. Просто успокаивает. Вижу цифры, понимаю, сколько отдала. За год и три месяца получилось двести восемьдесят тысяч.
Двести восемьдесят тысяч — это половина первого взноса по ипотеке. Это две поездки на море. Это новый гардероб и ремонт зубов, который я откладываю уже год.
Но мама говорит, что ей не хватает на жизнь. И я верю.
Вернее, верила.
В субботу я поехала к маме. Хотела забрать зимние вещи, которые оставила в её шкафу. Позвонила заранее, предупредила. Она сказала, что будет дома.
Когда я зашла в квартиру, первое, что увидела, — новый телевизор. Большой, на всю стену. Я остановилась в коридоре.
«Мам, откуда телевизор?»
Она вышла из кухни, вытирая руки о фартук.
«А, это... Дима подарил».
Дима работает курьером. Зарабатывает тридцать тысяч. Снимает комнату вместе с девушкой. Последний раз, когда я с ним говорила, он жаловался, что денег не хватает даже на нормальную еду.
«Дима подарил телевизор за сто тысяч?»
«Ну... он накопил».
Я прошла в комнату. На стенах новые обои. Светлые, дорогие, с текстурой. Я помнила старые — жёлтые, ободранные. Мама год назад говорила, что хочет переклеить, но денег нет.
«Обои тоже Дима?»
Мама замялась.
«Нет, это я... Мне Тамара помогла. Соседка».
Тамара — пенсионерка с третьего этажа. Мы с ней иногда сталкиваемся в подъезде. В прошлый раз она пожаловалась, что не может внуку на день рождения даже тысячу подарить.
Я стояла посреди комнаты и смотрела на новые обои, новый телевизор, новую люстру под потолком.
«Сколько стоил ремонт?»
«Лена, ну при чём тут это...»
«Сколько?»
Мама отвернулась.
«Тысяч сорок. Ну, может, пятьдесят».
Я открыла телефон. Зашла в таблицу. Прокрутила к итоговой сумме.
«За последние четыре месяца я перевела тебе восемьдесят тысяч. Ты говорила, что не хватает на еду и лекарства».
«Лена...»
«На что ты тратишь деньги, мам?»
Она села на диван. Лицо обиженное, губы поджаты.
«Я имею право жить нормально. Я всю жизнь работала, я заслужила. Не буду же я в ободранной квартире доживать».
«Ты говорила, что тебе не хватает на еду».
«Ну и на еду тоже трачу! Но если остаётся — почему я не могу себе что-то купить?»
Я смотрела на неё. На женщину, которая полтора года давила на меня жалостью и упрёками. Которая заставляла меня чувствовать себя плохой дочерью, если я хоть раз задумывалась, не многовато ли двадцать тысяч в месяц.
«Ты врала мне».
«Я не врала! Я просто... Лена, ну ты же зарабатываешь хорошо. Тебе не трудно. А мне нужно...»
«Тебе нужен ремонт на мои деньги. Без моего ведома».
«Ты бы всё равно не дала! Ты считаешь каждую копейку!»
Я развернулась и пошла к выходу. Мама вскочила, пошла за мной.
«Лена, ты куда? Лена, стой!»
Я не обернулась. Надела куртку, открыла дверь.
«Ты что, из-за каких-то обоев обижаешься? Я твоя мать!»
Дверь за мной закрылась тихо.
Я спустилась по лестнице, вышла на улицу. Руки дрожали. Не от злости — от облегчения.
Я наконец увидела то, что не хотела видеть полтора года.
Дома я открыла банковское приложение. Нашла раздел с автоплатежами. Удалила ежемесячный перевод маме.
Потом написала сообщение: «Мам, больше не смогу помогать деньгами. Мне самой нужно копить на квартиру».
Ответ пришёл через две минуты: «Значит, я для тебя никто. Понятно».
Я не ответила.
Следующие несколько дней телефон разрывался. Мама звонила по пять раз в день. Я не брала трубку.
Потом начал названивать Дима. Говорил, что мама плачет, что я бессердечная, что надо понять и простить.
«Дима, ты знал про ремонт?»
Пауза.
«Ну... Да. Но она же хотела...»
«Значит, знал. И молчал».
Я повесила трубку и заблокировала его номер.
Мама написала длинное сообщение. Что я неблагодарная. Что она меня одна растила после смерти папы — хотя папа умер пять лет назад, когда мне было двадцать пять, и я уже три года как жила отдельно. Что другие дети родителей в дома престарелых не сдают, а я даже двадцать тысяч пожалела.
Я прочитала и удалила переписку.
Прошла неделя.
Я переложила двадцать тысяч, которые обычно отправляла маме, на накопительный счёт. Посмотрела на баланс. Впервые за год там больше пятидесяти тысяч.
Зашла в магазин и купила себе новые джинсы. Нормальные, не из масс-маркета. Ещё свитер и ботинки на зиму.
Стояла у зеркала в примерочной и смотрела на своё отражение. На женщину тридцать лет, которая полтора года ходила в обносках, чтобы мама могла клеить обои.
На душе было странно. Не радостно. Но и не тяжело.
Легко.
Вечером я сидела на кухне с чаем. Листала квартиры на сайтах. Считала, сколько ещё нужно накопить на первый взнос.
При моей зарплате и без ежемесячных переводов маме — год. Максимум полтора.
Телефон завибрировал. Сообщение от Димы, с незнакомого номера:
«Мама легла в больницу. С сердцем. Думаю, ты должна знать».
Я смотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой.
Потом набрала: «Выздоравливай, мам» — и отправила маме.
Больше ничего не написала. Не позвонила. Не поехала.
Через три дня Дима сообщил, что маму выписали. Ничего серьёзного, давление подскочило на нервной почве.
Я не ответила.
Прошёл месяц.
Я записалась в спортзал. Три раза в неделю после работы. Стала лучше спать. Перестала просыпаться с тяжестью в груди.
На работе коллега заметила новую куртку.
«О, Лена, тебе идёт! Давно пора было себя баловать».
Я улыбнулась.
Баловать. Странное слово. Как будто купить себе приличную одежду на свою зарплату — это роскошь.
Мама больше не звонила. Не писала.
Дима изредка присылал колкие сообщения. Что я бросила мать. Что мне будет стыдно. Что карма всё вернёт.
Я не отвечала.
Зато на накопительном счету цифры росли. Каждые две недели — плюс двадцать тысяч. Плюс то, что раньше тратила на такси, потому что экономила на всём.
Я составила план. Через год подам документы на ипотеку. Ещё через два месяца — въеду в свою квартиру. Маленькую, однушку, но свою.
Без упрёков, без жалости, без таблицы переводов.
Иногда вечером я открываю тот Excel-файл. Смотрю на цифры. Двести восемьдесят тысяч за год и три месяца.
Интересно, сколько из них ушло на новый телевизор?
Не жалею ли я, что не помогаю маме больше — с её пенсией, с её одиночеством, с её сердцем, которое «прихватило на нервной почве»?
Мама теперь всем рассказывает, что я бросила её в нищете. Дима поддакивает и больше не здоровается со мной, если мы случайно сталкиваемся. Тётя Вера, мамина сестра, написала гневное сообщение, что молодёжь совсем совесть потеряла. Соседка Тамара отворачивается в подъезде и шепчется с другими жильцами.