Глава 45
Дед Сафрон, не обращая внимания на беснующуюся девку, мазнул её ещё раз по лбу, нарисовав крест. Она завизжала так, что у Сафрошки заложило уши. Андрей вздрогнул и кинулся было к супруге, но, заглянув ей в лицо, отшатнулся назад.
-- Ты, милок, выдь на улицу, нечего тебе тут делать. Мы с твоей жинкой тут сами управимся. А как нужен будешь -- позовём.
Андрею дважды повторять не нужно было, он, не оглядываясь, выскочил за двери.
-- Ну давай теперь с тобой, милая, разбираться, -- ласково сказал дед, поглядывая на Аришу.
-- Вот тебе настой, его надо выпить, слышишь меня, Ариша?
Девка бесновалась, не слыша ничего и никого.
-- Ариша! Слушай мой голос, -- повторил дед уже громче.
-- Пошел ты на ..., -- крикнула девка, делая непристойные движения.
-- Ариша, как тебе не стыдно. Здесь же внучок мой, а он ещё ребёнок, а ты, охальница, так материшься и не стыдно тебе?
-- Ты, старый козёл, чем меня опоить хочешь? -- ревела страшным голосом Ариша.
-- Ничем, водичка, смотри, выпей, и тебе полегчает сразу, -- вкрадчиво произнёс старик.
-- Брешешь, что подмешал туда? -- визжала девка, зажмурила глаза и на деда не смотрела.
Старик налил в ладонь жидкости из склянки и брызнул на Аришу, ту будто окатили кипятком. Она заревела страшным басом, и Сафрошке показалось, что запахло серой и паленой шерстью.
-- Ты что, проклятый, творишь? -- вдруг басом заговорила она.
-- Покинь тело ничем неповинной девки! Выходи, нечисть! -- крикнул дед и еще раз брызнул на Аришу...
***
Миланья Плетнева своих родителей не знала, вернее знала, да только как-то далеко, будто в тумане. Помнила молодую женщину, которая протягивала к ней руки, и все это было как во сне. Иногда ей казалось, что это и было во сне. Каким-то чутьём она знала, что это её мать, но больше никогда её не видела. Отца она не помнила, только запах табака иногда напоминал его, но тоже далеко, будто во сне. Всю свою жизнь возле Миланьи оставалась её бабка Ульяна, старая, сухая как печёное яблоко, с сильным характером. Она никогда не впадала в уныние, и всегда с поджатыми тонкими губами. В народе ее прозвали Ульяна-ведьма. А она таковой и была. Была, что ни на есть, чёрной ведьмой, добрые дела, может, и творила, но об этом никто не знал. К ней шли обиженные, брошенные мужьями бабы, девки, хотевшие выйти замуж, соседки, решившие извести друг дружку. Да и девки на сносях, решившие вытравить дитенка. Всем, всем без исключения она бралась помочь, не считая это грехом или чем-то зазорным. Люди ее боялись, в глаза не смотрели. Встретившись с ней, обходили стороной. Да и она никого не жаловала, кроме своей Маланьки, как она называла Миланью. Девчонку она любила, но какой-то своей любовью, не обижала, но и не видела Миланья от неё тепла.
-- Маланька, ты запоминай все, что я делаю. Помру -- тебе все передам. Будешь как сыр в масле кататься, ни в чем нужды знать не будешь. Пойдём со мной, покажу, что есть. Это я все для тебя готовлю, как я отойду в мир иной, это все твоё будет. Она тащила девчонку в кладовку, где в тёмном углу стоял большой сундук с музыкальным замком. С шеи снимала ключ затейливой работы, украшенный мелкими блестящими камнями, которые переливались, лишь пламя свечи попадало на них. Вставляла в ничем не примечательный замок и с благоговением поворачивала ключ. В замке что-то щёлкало, и оттуда лилась нежная мелодия. Лишь только она проигрывала, в замке скрежетало и дужка замка отскакивала. Бабка Ульяна с вожделением открывала сундук и доставала с самого дна ещё один сундучок, тёмный и неказистый. Она бережно ставила его на стол, ближе подносила свечу и открывала. Миланья, затаив дыхание, наблюдала, как старые морщинистые руки перебирают золотые серьги, кольца, бусы всевозможных цветов. Хранились в сундучке и серебряные украшения вместе с золотыми червонцами.
-- Вот, это все будет твоё, все твоё, -- говорила старуха, и глаза её блестели зловещим огнём.
Миланья в такие моменты боялась бабку и в то же время её завораживали камни, блестевшие в кольцах и серьгах.
-- Учись, Малашка, понимать камни, по ним хорошо судьбу читать. И ещё, никому и никогда не смей рассказывать про ентот сундук, поняла? -- старуха при этом делала такое страшное лицо, что девочка вжимала маленькую головёнку в худые плечики и неистово повторяла:
-- Нет-нет, никому не скажу, молчать буду.
-- Вот и молодец, -- гладила её старуха по голове морщинистой шершавой рукой.
Она, вдоволь налюбовавшись своими богатствами, бережно убирала сундучок на дно и закладывала его простынями и шалями, которых было очень много. Все это ей несли бабы за работу, которую она для них выполняла. Были среди её клиентов и богатые дородные мужики, которые приезжали ночью, заходили, морщась, прикрыв нос своим надушенным платочком. Они брезгливо оглядывали избу и, боясь испачкаться, сквозь зубы цедили свою просьбу. С такими бабка не церемонилась, плату загибала, знала, что заплатят. А те, хоть и морщились брезгливо, но платили.
Когда Миланье исполнилось пятнадцать лет, бабка захворала.
-- Малашка, подойди, -- позвала она как - то девушку. -- Слухай суды, скоро меня не станет, так ты вот что, как умру, обрядишь меня сама, из баб никого не зови. Не хочу их. Смертельное я приготовила, в сундуке лежит. Вот тебе ключ. Теперь это твое богатство. Пользуйся с умом. Никому о ем не рассказывай, поняла?
-- Да, бабушка шептала испуганная девушка. Она боялась остаться одна. Видела, что бабка помирает, но собственная судьба пугала ее сильнее.
-- Слухай дальше, как обмоешь меня, воду не выливай, перелей в склянку. Там их в кладовке пруд пруди. И спрячь, она при ворожбе сгодится, особенно, когда этой водой обмыли ведьму, -- бабка хотела хохотнуть, но сильно закашлялась.
Миланья видела, как из старухи уходят силы. Она тяжело дышала, в груди у неё клокотало при каждом выдохе. Холодная испарина выступила на морщинистом лице и руках. Как обрядишь в смертное, покроешь на голову два платка. Один белый, а сверху черный полушалок, да так, чтобы белый выглядывал из под черного. Венчик на лоб не клади, не потешай нечистого, все равно снимут черти. Да и еще, забыла сказать, обмылок, которым мыть меня будешь, спрячешь вместе с водой. Поняла? -- бабка Ульяна пристально смотрела на Миланью и ждала ответа.
-- Да, бабушка, обещаю, все сделаю, как вы сказали, -- девушка сложила в мольбе руки и сидела над старухой.
-- Да ты не бойся, похоронишь меня под дубом, что на бугре растет. Там хорошо, всю деревню видать. Сама не справишься, позови дядьку Якова, что плотничает, ему и гроб закажешь. Три дня меня не хорони, как помру, все сделаешь и уходи с хаты, со мной не оставайся. Поняла?
-- Да, бабушка, поняла, а почему с вами не оставаться? -- спросила плачущая девушка.
-- Так чего тебе смотреть на то, как черти по мою душу придуть? Не надо, свечку запалишь, у ног поставишь и уходи. Через три дня с Яшкой похороните. Ну все, вроде все наказала тебе. Живи, не бойся, продолжай мое дело. Замуж не выходи, все одно толку не будет. Ведьмы сроду в паре не жили. Ну а пригуляешь с кем дитенка, не бойся, рожай, хоть будет кому дар передать. Ну а теперь возьми меня за руку и ответь, принимаешь мой дар?
-- Принимаю, бабушка.
-- Принимаешь мой дар?
-- Принимаю, бабушка.
-- Принимаешь мой дар?
-- Принимаю, бабушка,-- Миланья почувствовала, как из руки бабки будто жаром окатило девушку. Она сидела оглушённая такой силой и не заметила, как рука старухи ослабла и выпала на кровать.
-- Бабушка, -- прошептала Миланья и горько разрыдалась.
Как и наказывала бабка Ульяна, её похоронили на венчике под огромным дубом. Миланья продолжала дело своей бабки, как та ей наказывала, и в деревне её стали называть Маланька Плетниха-ведьма. К ней, все так же как и к бабке, приходили бабы и вдовушки, просили приворожить, сделать порчу на смерть, вытравить ненужный плод, и она это делала. Делала не задумываясь, как это научила её бабка. Богатство в сундучке приумножалось, но об этом не знал никто.
И вот однажды, когда ей исполнилось восемнадцать лет, Маланька влюбилась. Да так влюбилась, что свет не милым показался. В ту пору, как только весна расцветала своими яркими красками, а зеленая трава покрывала землю, в деревню заехали цыгане. Они разбили свой табор недалеко от старого дуба, где была похоронена старая ведьма, бабка Ульяна. Их не пугало такое соседство. Когда солнце позолотило верхушки деревьев, на поляне красовался яркий шатёр. Костер горел недалеко от шатра, а цыганки, молодые и старые, суетились, готовя еду.
Маланька часто приходила на могилу к бабке. Она пыталась посадить там цветы, но это все было напрасно. Цветы на могиле у ведьмы не росли, сколько бы девушка их не поливала. Вот там-то и встретилась молодая ведьма со своей судьбой. Молодой и красивый цыган Василь повстречался с Маланькой, когда она возвращалась, проведав могилу бабки. Она вздрогнула, когда ей на встречу вышел красивый молодой цыган, поигрывая кнутом.
-- А кто это тут ходит в одиночку? -- спросил он, преграждая ей путь.
-- Пусти, -- оттолкнула его девушка.
-- А ты местная? -- спросил он удаляющуюся девушку. -- Ну смотри, я тебя найду и украду, не ходи больше одна, -- крикнул ей вдогонку.
-- Это ты бойся ходить мимо меня один, -- прошептала Маланька и, не оглядываясь, пошла дальше.
От нее не укрылась красота молодого цыгана. Он почему-то не выходил у нее из головы. Она продолжала творить черные дела тем, кто постоянно стучался к ней в избу по ночам. А днем грезила о цыгане.
-- Я что, влюбилась? -- спрашивала она себя, -- да нет, зачем мне это, я -- ведьма, а ведьмы в паре не живут, -- повторяла слова бабки. А сердце ныло от любви, и ее тянуло туда, где слышались душевные цыганские песни. Она часто вечерами незамеченной стояла за деревом и наблюдала за жизнью цыган. Слушала их песни, тосковала от неразделенной любви....
***
-- Ариша, слушай меня, в глаза мне смотри, -- кричал дед, пытаясь достучаться до молодой женщины.
-- Не получится у тебя ничего, старый хрыч, -- ревела басом Ариша.
-- Сафрошка, подожги пучок травы и мне подай, -- скомандовал дед и протянул руку в его сторону.
Мальчишка молнией метнулся к мешку и достав пучок травы, поджог его от свечи и вставил в руку деду.
-- А вот это ты не нюхала, нечисть проклятая?
Дед протянул дымящуюся траву к лицу Ариши, и та дернулась, пытаясь отскочить, но круг из соли не дал ей этого сделать.
-- ...Плакун, Плакун, плакал ты долго и много, а выплакал мало. Не катись твои слезы по чистому полю, не разносись твой вой по синему морю, будь ты страшен бесам и полубесам, старым ведьмам Киевским, а не дадут тебе покорища -- утопи их в слезах, да убегут от твоего позорища, замкни в ямы преисподния. Будь моё слово при тебе крепко и твердо век веком, аминь, -- читал громко дед Филарет заговор.
Трава дымила еще сильнее, Ариша билась в конвульсиях, и старик, видя это, налил снова жидкость в руки и нарисовал крест на лбу и на ладонях у молодой женщины. Ариша взвыла страшным криком и повалилась в кругу без чувств. Из ее рта выскочило черное облако и кинулось к Сафрошке.
-- Зеркало, унучок! -- крикнул дед.
Мальчишка схватил со стола зеркало и прикрылся им как щитом.
-- Вот ты и попался, -- крикнул старик и накрыл зеркало черной тряпицей. Быстро замотал его и пошел из комнаты.
-- Последи за ней, я сейчас, -- крикнул он мальчишке.
Сафрошка трясущимися руками взял в руки пучок еще дымящейся травы и отошел в угол комнаты. Он с опаской смотрел на Аришу, которая без чувств лежала на полу.
-- Будет на меня нападать, в лицо ей суну и убегу, -- подумал он....
Продолжение следует...
Спасибо , что дочитали до конца главу.
Дорогие друзья!
Я от всего сердца благодарю Вас за ту помощь которую вы оказываете мне и моему каналу. Спасибо Вам за донаты. Еще огромная благодарность за такие теплые комментарии. Вы замечательные. Еще приношу свои искренние извинения за ошибки и недоставленные запятые которые попадутся в тексте. Пишу после работы, поэтому могу пропустить. Вы уж простите мне эти ошибки.
С уважением Ваш Дракон.