Эта история началась 6 января. В Воронеже январь выдался таким кусачим, что даже памятник Котенку с улицы Лизюкова, казалось, мечтал о шерстяных носках. Но Катю это не пугало. В ее жилах текла гремучая смесь из гордости за родной Левый Берег и ледяной «Пшеничной», которую она ласково называла «антифризом для души».
Катя была эстетом. Пока сверстницы заказывали в барах «Апероль», она решительно требовала графин запотевшей беленькой и соленый огурец, чей хруст в тишине бара звучал как первый аккорд секторгазовского «Тумана».
В тот вечер она ждала Олега. Олег был «правым» – в смысле, с правого берега, и Катя рассматривала этот союз как опасный межконтинентальный перелет. Она сидела в баре, облаченная в косуху, наброшенную поверх шелкового платья, которое едва прикрывало ее татуировку на бедре – изящную надпись «Ядрена вошь», выполненную готическим шрифтом.
– Опаздываешь, мил человек, – промурлыкала она, когда Олег, запыхавшийся, приземлился напротив.
Она медленно наполнила две стопки. Прозрачная жидкость лениво тянулась, словно не хотела покидать бутылку. Катя взмахнула рыжими кудрями и поднесла рюмку к губам, ее зеленые глаза сузились. В этом жесте было столько страсти, сколько не найдешь во всех любовных романах мира. Она опрокинула стопку одним коротким, профессиональным движением.
– Ух… – выдохнула она, и ее щеки залил нежный румянец, точь-в-точь как небо над ВАСО в час заката. – «Разбежавшись, прыгну со скалы» – это для слабаков. А вот выжить после литра на Машмете – это искусство.
Олег сглотнул. Катя наклонилась к нему, и он почувствовал аромат дегтярного мыла, смешанный с дерзким, бунтарским духом свежеоткупоренной пробки.
– Знаешь, – прошептала она, и ее голос стал низким, как бас-гитара в песне «Лирика». – Многие думают, что Юра Хой пел о деревне. А он пел о жажде. О той самой, которую не утолить водой.
Она достала из сумочки старую кассету (чисто для антуража) и медленно провела пальцем по пластиковому корпусу. Это движение было настолько выразительным, что у бармена дрогнула рука, и он пролил текилу.
– Хочешь послушать настоящий рок? – спросила она, глядя прямо в его глаза. – Только предупреждаю: у меня дома нет шампанского. Зато есть коллекция наливок от родни из Семилук и все альбомы на виниле.
Она встала, поправляя косуху так, что та на мгновение открыла острые ключицы. В этот момент Олег понял: этот вечер будет долгим, громким и закончится либо в ЗАГСе на Ленинском проспекте, либо грандиозным хоровым пением «Пора домой» под окнами соседей.
Катя подмигнула ему, бросила на стол купюру и направилась к выходу, покачивая бедрами в такт внутреннему ритму «Плуги-вуги». Воронеж за окном замер в предвкушении. На календаре был вечер перед Рождеством, а классика, как и Катина жажда, была вечна.
*
Олег покорно поплелся следом, чувствуя себя мотыльком, летящим на свет неоновой вывески «Рюмочная 24». Катя шла по январскому Воронежу так, будто это была ковровая дорожка в Каннах, а не обледенелый тротуар у авиазавода.
– Слушай, – обернулась девушка, когда они подошли к ее «девятке», которая выглядела как винтажный артефакт из фильмов про Безумного Макса. – Ты как относишься к фольклору?
Олег не успел ответить. Катя легким движением руки вставила флешку в магнитолу, и салон взорвался первыми тактами хоевских «Частушек». Машина содрогнулась. Катя прибавила громкость, и вибрация басов ощутимо отозвалась где-то в районе солнечного сплетения Олега.
– Это разогрев, – Катя стянула перчатку, обнажив длинные пальцы с черным маникюром. Она достала из бардачка плоскую фляжку, обтянутую кожей с тиснением в виде черепа. – Глотни для храбрости. Это «Слезы Хоя» – мой авторский рецепт. Самогон на кедровых орешках с капелькой дерзости.
Олег приложился к фляге. Огонь прожег пищевод, упал в желудок и расцвел там алым маком. Перед глазами все немного поплыло, и Катя в полумраке салона стала казаться настоящей рок-дивой.
– Знаешь, – она перехватила его взгляд, – в «Секторе Газа» ведь главное не мат. А эта... хтоническая нежность. Как в «Твоих черных глазах». Это песня «Сектора». Неизданная.
Она вдруг замолчала и начала тихо напевать: «Твои волосы черны, но еще черней глаза...» Ее голос, чуть хрипловатый от мороза и выпитого, обволакивал Олега, как тяжелое бархатное одеяло.
Катя рассказала, что у нее есть очень редкий альбом, записанный Юрой в 1989 году на обычный бобинный магнитофон в подвале ДК имени Кирова. И на нем есть песня «Твои черные глаза». Это была «потерянная» баллада в духе раннего, «деревенского» хоррор-романтизма Юрия Хоя. В этой песне он поет о роковом свидании деревенского парня с загадочной незнакомкой, которую он встретил на окраине заброшенного кладбища под Воронежем в душную июльскую ночь.
Сюжет песни разворачивается в классическом стиле «Сектора». Герой, изрядно «подогретый» местным самогоном, бредет с дискотеки через заросли лопухов и внезапно видит ее – роковую красавицу, чья внешность пугает и манит одновременно.
Хой поет о том, что ее красота кажется неземной и даже «трупной», но в хмельном угаре парень теряет голову. Именно здесь звучит тот самый припев про «твои волосы черны, но еще черней глаза...», подчеркивающий ее мистическую, вурдалачью природу.
Вместо нежных объятий героя ждет типичный секторовский поворот – когда он тянется за поцелуем, луна выходит из-за туч, и выясняется, что у красавицы во рту клыки, а сама она – дочка местного вурдалака.
Песня выдержана в духе «Лирики» или «Твоего звонка», но с фирменным черным юмором и тяжелым гитарным риффом, который звучит как идеальный гимн для всех влюбленных панков Левого Берега.
*
Катя придвинулась ближе. Между ними пахло кожей, хвоей от настойки и тем самым неуловимым электричеством, которое бывает только перед грозой или перед большой пьянкой.
– Ты когда-нибудь целовался под «Ядрену вошь»? – шепнула она, и ее дыхание коснулось его уха.
Олег честно помотал головой. В его мире девушки целовались под Лану Дель Рей, в крайнем случае – под Анну Асти.
– Потерянное поколение, – вздохнула Катя, но в ее глазах вспыхнул озорной огонек.
Она медленно потянулась к заднему сиденью, и ее платье предательски задралось, демонстрируя кружевную подвязку, за которую был заткнут... складной штопор. Катя извлекла из пакета бутылку домашнего вина, которое выглядело подозрительно темным, почти черным.
– Это «Черный вурдалак», – представила она напиток. – Прошлогодний урожай, выдержано под песни раннего Юры. Если выживем – дослушаем альбом «Танцы после порева». Хотя, если честно, когда напорешься, уже не до танцев.
Она виртуозно, одним движением бедра, сбила пробку и сделала глоток прямо из горлышка. Капля темного сока скатилась по ее подбородку, упала в ложбинку между ключицами и исчезла в недрах косухи. Олег понял, что пропадает.
– Ну что, Правый Берег, – Катя протянула ему бутылку, и ее пальцы на мгновение сжали его ладонь. – Готов познакомиться с настоящим Воронежем? Только учти: у меня в плейлисте после «Сектора» идет «Гражданская оборона». Это проверка на истинную любовь.
Олег понял: если он сейчас не допьет это вино и не споет «Демобилизацию», он совершит самую большую ошибку в своей жизни. Он приник к бутылке, чувствуя, как внутри него просыпается маленький, но очень гордый панк.
За окном «девятки» кружился январский снег, а в салоне, пахнущем приключениями и перегаром богов, рождалась история, которую не рискнул бы описать даже сам Хой. Катя нажала на газ, и машина, взревев прогнившим глушителем, умчалась в сторону ВАИ – навстречу судьбе, перегару и вечному рок-н-роллу.
*
Подъезд Кати на Баррикадной встретил их классическим ароматом сырости и вечности, но для Олега этот запах уже казался фимиамом. Лифт не работал – видимо, он окончательно ушел на пенсию вместе с эпохой стабильности.
– Пятый этаж – это фитнес для души, – бросила Катя, ловко взлетая по ступеням.
Олег едва поспевал, глядя, как ритмично взметаются полы ее косухи. В квартире его встретил полумрак, освещенный лишь красной неоновой вывеской «Газ», которую Катя где-то свистнула и приспособила вместо ночника. На стенах вместо обоев красовались постеры, на которых Юра «Хой» Клинских смотрел на мир с добрым прищуром человека, познавшего истину на дне стакана и еще не перешедшего на запрещенку.
– Располагайся, – Катя скинула ботинки и одним движением, от которого у Олега перехватило дыхание, избавилась от косухи. – Сейчас устроим дегустацию «золотого фонда».
Она подошла к старому проигрывателю, и через секунду комнату наполнил густой, сочный треск винила. Хриплый голос из колонок затянул: «Вечером на лавочке…».
– Слышь, Олег, ну и угробиловка эта твоя магазинная химия, от одного запаха кони дохнут, – Катя брезгливо нюхала шотландский виски, который Олег купил по дороге. – Мы на Левом Берегу такое не употребляем, нам для абордажа жизни нужен чистый продукт, а не этот суррогат, от которого печень в осадок выпадает быстрее, чем ты успеваешь сказать: «Хой!».
Катя достала две массивные хрустальные рюмки и бутылку, на этикетке которой от руки было выведено: «Атомная энергия. 60 градусов».
– Это дедушкин рецепт, – пояснила она, прищурившись. – Чистый спирт, настоянный на зверобое и ярости жителей Левобережного района. Пить надо залпом, под припев.
Она придвинулась вплотную. В ее глазах, отражавших красный неон, плясали черти. Катя поднесла рюмку к его губам. Олег почувствовал, как край холодного хрусталя коснулся кожи, а ее пальцы, пахнущие морозом и виноградом, зарылись в его волосы на затылке.
– Пей, – прошептала она, и это было похоже на приказ генерала перед решающей атакой.
Олег выпил. Огонь прошелся по нему тектоническим сдвигом. Мир вокруг на секунду исчез, оставив только ритмичный бой барабанов и Катю, которая вдруг оказалась совсем близко – так близко, что он чувствовал жар ее тела через тонкий шелк платья.
– Фокус показать? – хитро спросила она.
Не дождавшись ответа, Катя одним движением сорвала с себя парик и провела ладонью по абсолютно голому, сияющему в свете тусклой лампы черепу. – Волосы – это лишний вес, Олег. Панк должен быть обтекаемым, как пуля, и свободным от всякой бытовухи. Никаких шампуней, никаких расчесок. Чистый радикализм.
Олег смотрел на нее, не отрываясь. Лысая Катя выглядела то ли как инопланетянка, то ли как Даша-Мэрилин из фильма «Брат 2». Но покорила она его не этим.
*
Когда Катя потянулась к верхней полке стеллажа, рукав ее шелкового платья задрался. Олег замер. Там, под ее руками, чернели густые, жесткие и абсолютно естественные заросли. В мире, где глянец и эпиляция стали религией даже в провинциальном Воронеже, эта деталь выглядела как акт открытого неповиновения. Для Олега это не было неряшливостью – это была эстетика дикой природы, ядреная мощь, от которой у него перехватило дыхание.
– Че уставился, Правый Берег? – Катя хмыкнула, заметив его взгляд, и демонстративно заложила руки за голову, выставляя свое «богатство» напоказ. – Красиво, да? Это тебе не кукольный домик. Это – жизнь как она есть. Без фильтров и бритвенных станков.
Она подошла к нему вплотную, обдав запахом полыни и кожи.
– В Воронеже вообще девчонки самые красивые на всем белом свете, Олег. Что на правом, что, разумеется, на нашем, Левом. Знаешь, почему? – она хищно прищурилась. – Когда Петр Первый здесь флот строил, он же сюда самых отборных мастеров со всей Европы согнал. И баб им подбирали таких, чтоб кровь с молоком, чтоб породу держать. Вот и перемешалось все в этом черноземе: и голландская стать, и наша степная ярость. С тех пор мы такие и родимся – красивые, дерзкие и ни на кого не похожие. Даже если лысые и с небритыми подмышками.
Олег коснулся ее плеча, понимая, что пропал окончательно. В этой лысой девчонке с ВАИ было больше правды и какой-то дикой, петровской красоты, чем во всех модных журналах мира.
– Ядреная ты, Кать, – выдохнул он.
– А то! – она хохотнула и ударила по воображаемым струнам гитары. – А парик я иногда надеваю, чтобы людей не шокировать. Давай, наливай «Атомки». Будем праздновать твою встречу с самой аэродинамичной девушкой Воронежа! Но предупреждаю: мы либо будем вместе до конца, либо вообще не будем. Погнали!
*
Катя включила новую песню и поманила Олега танцевать. Этот трек, по ее словам, Хой планировал вставить в альбом «Танцы после порева» (1994), но потом решил, что страна еще не готова к такой степени откровенности. В фанатской среде Воронежа эта песня считается «самым смелым экспериментом» «Сектора Газа». Трек называется «Натуральное хозяйство» (или просто «Подмышки»).
Это бешеный панк-н-ролл с мощным гитарным драйвом, который Катя считала манифестом истинной левобережной красоты.
Хой поет о том, как главный герой, устав от «напудренных кукол» из центра, влюбляется в простую девчонку с окраины, которая «живет по законам природы».
Герой знакомится с дамой на дискотеке в ДК имени Кирова. Она кажется ему обычной, пока в пылу танца под «Ядрену вошь» она не поднимает руки. Герой замирает в экстазе, увидев там «черноземные джунгли». Для него это символ того, что она – настоящая, не поддельная, своя в доску.
Припев такой: «Брось ты бритву, брось ты мыло, стань сама собой! Я любуюсь этой силой, я теперь герой! Пусть подмышками густыми ветер шелестит, твой густой ядреный запах в ноздри мне летит!»
В середине песни звучит соло на бобровской гитаре, имитирующее звук газонокосилки, которая внезапно ломается, наткнувшись на что-то непреодолимое. Хой в финале выкрикивает: «Натур-продукт! Без ГМО! Погнали!».
Для Кати эта песня – доказательство того, что ее образ – это не лень, а следование заветам Хоя. Когда она поднимает руки, терзая гитарные струны, она чувствует себя той самой героиней неизданного хита.
– Слышь, Олег, – сказала Катя, вытирая пот с лысой головы после зажигательного танца. – Юрич знал: бритье – это для тех, кому нечего предъявить миру, кроме гладкой кожи. А у нас – порода! У нас – петровская генетика и натуральное хозяйство! «Пусть подмышками густыми ветер шелестит» – гениально!
– Может, правильнее – не «подмышками», а «в подмышках?» – осторожно спросил Олег, тут же пожалев о вопросе.
Катя посмотрела на него как на умалишенного:
– Слышь, Олег, ну ты даешь! Включай голову – мы же на Левом Берегу, а не на лекции по филологии в ВГУ! – Катя отошла от него на пару метров. – «В подмышках» – это когда ты там термометр держишь или вещества от ментов ныкаешь. Это что-то спрятанное, зажатое, комнатное.
Катя резко вскинула руки вверх, демонстрируя свои густые, непокорные кущи, которые в свете неоновой вывески отливали воронежской сталью:
– А у меня это – заросли подмышками! Чувствуешь разницу? Это же как «лес под горой» или «туман под мостом». Это внешняя сила, масштаб, это то, что выставлено напоказ как абордажный флаг! Это стихия, которая живет под руками, а не внутри них. Сегодня все пытаются запихнуть «внутрь», оцифровать и спрятать, а Хой пел про то, что снаружи – про грязь, про пот, про ядреный драйв.
Катя подошла вплотную, обдав Олега ароматом спирта, зверобоя и непоколебимой уверенности:
– «Подмышками» звучит мощно, как удар по басухе. Это пространство свободы. Там ветер гуляет, там дух «Сектора» живет! Так что не умничай, Правый Берег. Заросли могут быть только под ними – как фундамент под этим домом. Пей «Атомную энергию» и не ищи предлоги там, где нужны факты! Ну, а теперь – «Лирика»!
Катя переставила иголку. Медленные, тягучие аккорды наполнили комнату. Катя положила руки ему на плечи, и ее пальцы начали медленно выводить узоры на его шее.
– Знаешь, Олег, – ее голос стал совсем тихим, вибрирующим. – «Сектор Газа» – это ведь не просто музыка. Это состояние, когда тебе так плохо, что уже хорошо. Когда ты готов разнести этот город к чертям, но сначала хочешь, чтобы тебя просто обняли... очень крепко.
Она прижалась к нему, и Олег почувствовал, как его ладони сами собой опускаются ниже ее талии, туда, где заканчивался шелк и начиналась территория «Ядреной воши». Катя тихо засмеялась – этот смех был похож на перебор гитарных струн.
– Только не вздумай завтра сказать, что ты ничего не помнишь, – она прикусила мочку его уха, и по телу Олега пробежал разряд, посильнее, чем от воронежской электросети. – В этой квартире память стирается только вместе с совестью.
Она потянула его на диван, заваленный старыми кожанками. В этот момент за окном грохнул салют – кто-то на Баррикадной решил, что ночь перед Рождеством – отличный повод для канонады. Под грохот петард и надрывный стон гитары в колонках, Олег понял: правый берег окончательно и бесповоротно капитулировал перед Левым.
– Юра, прости, мы все пропили, – прошептала Катя, расстегивая молнию на его тужурке, – но мы сделаем это красиво...
И в эту ночь Воронеж определенно не спал.
*
Утро 7 января вползло в квартиру Кати на цыпочках, словно боялось, что его огреют гитарой по голове. Олег открыл глаза и первым делом увидел на потолке трещину, которая причудливо напоминала профиль гитариста группы «Сектор Газа» из «легендарного» состава.
Рядом зашевелилась гора кожаных курток. Из-под них появилась Катя. Ее идеально гладкая лысина была покрыта испариной и мелкими каплями конденсата, будто она только что вылетела из самого пекла слэма под «Ядрену вошь», а на щеке отпечаталась пуговица от косухи. Она выглядела чертовски живой и пугающе прекрасной.
– Какие дела, Правый Берег? – прохрипела она, и в ее голосе Олег услышал эхо всех не спетых вчера куплетов.
– Кажется, я слышу, как в соседнем районе падает снег, – прошептал Олег, держась за голову. – Слишком громко падает.
Катя понимающе усмехнулась. Она встала, совершенно не стесняясь своей наготы, прикрытой только цепочкой с кулоном-черепом. Ее движения были ленивыми и хищными. Она подошла к холодильнику, который был обклеен стикерами «Местные» и «Колхозный панк», и извлекла оттуда запотевшую банку рассола.
– Это нектар богов, – провозгласила она, делая жадный глоток. – Помогает лучше, чем молитва.
Она подошла к нему, присела на край дивана и протянула банку. Олег приложился к холодному стеклу. Пряный, укропный вкус вернул ему способность видеть мир не в черно-белых тонах. Катя наклонилась к нему, и ее кожа, пахнущая ночным костром и тем самым домашним вином, коснулись его лица.
– Знаешь, – прошептала она, – вчера ты на третьем куплете «Пора домой» сорвал голос, но в тебе проснулся истинный житель ВАИ. Я почти влюбилась.
Она медленно провела кончиками пальцев по его груди, спускаясь все ниже. Олег почувствовал, как похмелье позорно отступает перед новой волной желания. В этой квартире, пропитанной духом бунтарства и Рождества, время текло иначе.
– У меня есть предложение, – Катя прикусила губу, ее глаза заблестели. – У нас сегодня по плану Рождество. А Рождество в Воронеже без визита на могилу Хоя – это как свадьба без драки.
Она вытащила откуда-то маленькую плоскую фляжку, на которой было выгравировано: «На крайний случай».
– Там коньяк, настоянный на суровых буднях ВАИ, – пояснила она. – Сделай глоток. Сейчас заведем мотоцикл и поедем поздравлять Юру.
– А если нас заберет полиция? – спросил Олег, пытаясь спрятаться под одеялом.
Катя рассмеялась, и этот смех был самым интимным звуком, который он слышал в этом веке:
– Глупенький. В Воронеже 7 января полиция тоже поет «Сектор Газа». Главное – взять с собой запасную бутылку.
Она резко вскочила, скинула с вешалки его рубашку и бросила ему в лицо.
– Одевайся, панк. Нас ждут великие дела и не допитый с вечера самогон. А вечером... вечером я покажу тебе, под какую песню лучше всего заниматься любовью в гараже, когда за стенкой дед Михей чинит «Ниву».
Олег встал, чувствуя, как внутри него окончательно и бесповоротно поселилась эта неистовая воронежская страсть. Он понял: его прежняя жизнь на правом берегу закончилась. Теперь его ждали косухи, бесконечные переборы на гитаре и Катя – девчонка, которая умела превращать обычное похмелье в начало великого романа.
*
Олег, надо признаться, ожидал чего угодно – сурового морозного утра, похмельного раскаяния или неловкого молчания. Но Катя была не из тех, кто позволяет реальности диктовать условия. Она натянула рваные джинсы так, что у Олега снова пересохло во рту, и включила чайник, который свистел точно в тональности вступления к «Казачьей».
– Кофе не предложу, его придумали те, у кого нет характера, – заявила она, разливая по кружкам густой черный чай, в который щедро плеснула чего-то из бутылки без этикетки. – Пей. Как раз хорошо идет после глотка коньяка. Это «Воронежский экспресс». Доносит до кондиции быстрее, чем маршрутка до Чижовки.
Олег сделал глоток. Жидкость была горячей, сладкой и подозрительно напоминала по вкусу жженую резину и победу. Катя подошла со спины и обхватила его за шею, прижавшись щекой к его затылку.
– Слышишь? – прошептала она.
– Что? – Олег прислушался. За окном выл ветер, где-то вдалеке прогревал мотор старый ПАЗик.
– Город дышит. Он ждет, когда мы выйдем. Воронеж тишину не переваривает, Олег. Он любит, когда искрит, когда поршни звенят и басы по печени бьют. Ты сам-то из каких краев? С какой улицы?
– С бульвара Фестивального, – загадочно ответил он.
Катя на мгновение замерла, прищурив подведенные черным глаза.
– Надо же, ни разу не слышала. А я-то думала, что знаю этот город как свои пять пальцев. Даже твой... – она скривилась, словно от зубной боли, – правый берег.
– Как это не знаешь? – Олег округлил глаза. – Фестивальный – это же легендарное место. Он знаменит тем, что с момента образования улицы на ней не случилось ровным счетом ничего. Тишина такая, что слышно, как у соседей в розетках ток бежит. И ни одной, представляешь, ни одной достопримечательности.
Катя неожиданно и звонко рассмеялась, закинув руки за голову, и Олег снова залип на эту картину. Густые, темные заросли подмышками выглядели на фоне ее лысой головы как единственно возможная гармония, как кусты полыни на голом меловом склоне Дивногорья.
Но тут Катя резко, одним движением, притянула его к себе, так что он почувствовал запах ее тела и коньяка. В утреннем свете ее татуировка на бедре, выглядывающая из-под короткой майки, казалась картой сокровищ, которую Олег был готов изучать до следующего десятилетия. Она медленно, почти мучительно долго, застегивала пуговицы на его рубашке, но делала это так, будто расстегивала их заново.
– У меня в гараже стоит мотоцикл, – сказала она, глядя ему прямо в зрачки. – Суровый, как грехи моей юности. Мы поедем на нем. Ты будешь держать меня за талию так, чтобы я чувствовала твои пальцы сквозь кожу куртки. Если испугаешься скорости – кусай за плечо, разрешаю.
*
Через полчаса они уже спускались во двор. На Кате был кислотно-зеленый парик – чисто в качестве защиты от январского холода.
Гаражный кооператив «Ядреный» находился буквально в двухстах метрах от ее дома на Баррикадной. Это позволяло Кате добежать до своего гаража №35 за три минуты в одних шортах и косухе, даже если на улице январская стужа.
Гараж был ее даже не вторым, а первым домом, где «девятка» и мотоцикл всегда под боком. Лучшего места для такой девчонки не придумаешь – здесь можно слушать «Сектор» в три часа ночи, и единственным слушателем будет старый сторож Михалыч, который сам подпевает «Вальпургиевой ночи».
Гаражный кооператив встретил их суровым молчанием бетонных коробок. Катя открыла замок, и в нос ударил божественный аромат: смесь бензина, старой ветоши и засахаренного варенья. В углу, под брезентом, скрывался монстр из стали и хрома.
– Его зовут «Вальпургий», – представила Катя мотоцикл. – Он заводится только под «Ночь перед Рождеством».
– Это «Ява»? – спросил Олег.
– Какая еще «Ява», бери выше, Правый Берег! Собственно, да, «Ява», но это не просто «старушка» из советских комиксов, это настоящий механический демон, собранный из запчастей трех эпох! – Катя любовно похлопала по бензобаку, который в тусклом свете отливал цветом запекшейся крови.
В основе этого зверя – легендарная Jawa 350 (модель 638), та самая «скамейка», на которой пацаны с Левого Берега в 90-х улетали в закат под песни Хоя. Но Катя не была бы Катей, если бы оставила все как есть.
– Видишь эти глушители? – девушка указала на задранные вверх трубы. – Они от «Чезета», чтобы звук был звонким, как удар кастетом по баку. А вилка? Вилка здесь от японца, потому что наши дороги – это не дороги, а испытание на прочность позвоночника.
«Вальпургий» – это не просто имя. Для Кати это мотоцикл-шабаш. Он весь в «ресайклинге». Сиденье обтянуто кожей старой куртки-косухи, на руле вместо стандартных зеркал – два стоматологических отражателя (тоже трофеи ее рейдов по промзонам, заброшенным складам и старым гаражным кооперативам Левого Берега). Фара была закрыта стальной решеткой от вентилятора.
Двигатель Катя перебрала сама, и теперь он работает так, будто внутри него в вечном экстазе бьются в конвульсиях черти. «Вальпургий» не заводится – он пробуждается с грохотом, от которого у бабушек у подъезда давление прыгает до стратосферы.
– Почему «Вальпургий»? – Катя хищно улыбнулась, поглаживая ручку газа. – Потому что когда я на нем лечу через Вогрэсовский мост в три часа ночи, лысина сверкает, а из труб огонь – кажется, что наступила та самая Вальпургиева ночь. Ночь, когда ведьмы и вурдалаки Левого Берега выходят на захват реальности.
Она лихо закинула ногу через седло, ее лифчик натянулся, а густые, кудрявые «левобережные» подмышки на мгновение показались из-под косухи, как символ дикой, необузданной мощи этого агрегата.
– Прыгай сзади, Правый Берег! Держись за меня крепче, если не хочешь в осадок выпасть. Мы сейчас покажем, из какого железа сделана настоящая свобода! А-а-ай!
*
Олег устроился сзади, и как только его руки сомкнулись на ее животе, Катя резко обернулась. Ее лицо было в сантиметре от его.
– Знаешь, в чем секрет настоящей страсти в Воронеже? – она обдала его жаром своего дыхания. – Здесь никто не боится завтрашнего дня. Потому что завтра может не наступить, а «Сектор Газа» – вечен.
Она с силой нажала на кикстартер. Мотоцикл кашлянул, выплюнул облако сизого дыма и взревел так, что с крыши гаража посыпался снег. Катя включила колонку, примотанную к рулю синей изолентой, и над кооперативами разнеслось: «Я вскочу на лисапед, на спидометре – сто лет!»
Это еще одна неизданная песня «Сектора». Ее рабочее название – «Велопанк» (или «Двухколесный агрегат»). Классический «деревенский» драйв в духе ранних альбомов: «Плуги-вуги» или «Колхозный панк».
В песне Юра с присущим ему юмором описывает суровые будни воронежского парня, у которого нет денег не то что на «Яву», но даже на «Ригу-13».
Герой решает совершить эпический заезд из Машмета в Семилуки к своей возлюбленной на старом дедовском велосипеде «Украина». Песня начинается словами: «Я буду долго гнать велосипед, в глухих полях оставлю грязный след!»
Половина композиции посвящена техническим подробностям. Хой сочным голосом поет о том, как герой «смазывает раму» солидолом, подтягивает спицы и пытается починить тормоза с помощью синей изоленты и мата.
Драматический момент наступает, когда на середине пути, в каких-то тигулях, у велосипеда слетает цепь, и герою приходится отбиваться этим самым велосипедом от стаи бродячих собак под тяжелое гитарное соло.
Песня заканчивается тем, что герой все-таки добирается до цели, весь в мазуте и пыли, доказывая, что для истинного воронежского панка отсутствие мотора – не преграда, если в сердце горит огонь, а в багажнике зажата чекушка.
По мнению Кати, это настоящий гимн «экологического панка», и именно этот трек она врубает на всю мощь, когда хочет подчеркнуть свою независимость от цен на бензин и мировых трендов.
– Я вскочу на лисапед! – кричала она, перекрывая рев мотора.
Они вылетели за ворота гаражного кооператива, разрезая морозный воздух. Катя вела мотоцикл уверенно, закладывая виражи. Олег крепко держался за нее, чувствуя стремительное движение и холодный ветер. Он понимал, что этот безумный микс из бензина, скорости и музыки «Сектора Газа» – это и есть то, что ему было нужно.
*
Воронеж был чист и звонок в морозном воздухе. На Левобережном кладбище было на удивление многолюдно. Люди в косухах, пуховиках и даже в дорогих пальто стояли у памятника с гитарой. Кто-то тихо наигрывал «Туман», кто-то просто курил, глядя в серое небо.
– Здесь все свои, – сказала Катя и стянула парик – эту душную «каску» для мажоров – и хлопнула себя по лысине. – Слышь, Олег, чувствуешь? Мозги должны охлаждаться напрямую, без всяких там прокладок из волос.
Девушка подставила свою идеально гладкую голову ветру, дувшему со стороны водохранки. Потом подошла к надгробию, положила две гвоздики и... маленькую чекушку беленькой.
– С праздником, Юрич, – шепнула она. – Видишь, привела тебе нового адепта. Сопротивлялся долго, но «Лирика», самогон и кучерявые подмышки творят чудеса.
Она обернулась к Олегу и притянула его за ремень косухи, которую они «одолжили» у соседа по гаражу по дороге:
– Смотри, Олег. Здесь все по-настоящему. Без глянца, без фильтров. Только музыка, водка и любовь, которая пахнет бензином.
Она поцеловала его – прямо здесь, под звук расстроенной акустической гитары, и этот поцелуй был финальным аккордом их затянувшегося вступления.
– Поехали к водохранке, – сказала она. – Покажу кое-что.
Когда на горизонте показался Северный мост, Катя прибавила газу. И когда они вылетели на открытое пространство над водохранилищем, она вдруг отпустила обе руки от руля и победно вскинула их вверх, в небо, где над Воронежем разгоралось кроваво-красное солнце.
– Мы еще покатаемся, Олег! – кричала она в потоке ветра. – Мы еще такое отдубасим, что у Левого Берега дух захватит!
И Олег, зажмурившись от ветра и скорости, понял: он дома. В самом странном, шумном и настоящем доме на свете.
*
Они затормозили у самого берега водохранилища, там, где бетонные плиты уходили под серый, потрескавшийся лед. Катя заглушила мотор, и тишина после рева «Вальпургия» показалась оглушительной, как пауза между песнями на концерте.
– Приехали, – она спрыгнула с сиденья, потягиваясь всем телом так, что старая кожа ее тужурки аппетитно скрипнула. – Мое тайное место. Отсюда видно, как правый берег завидует Левому.
Она достала старый армейский термос, но когда открутила крышку, по округе поплыл вовсе не аромат цейлонского чая. Это был густой, сбивающий с ног запах горячего вина со специями, в котором плавали куски антоновки и, кажется, палочка корицы, украденная из кондитерской на проспекте Революции.
– Глинтвейн «Машмет-стайл», – подмигнула она. – Секретный ингредиент – щепотка жгучего перца и триста граммов «Пшеничной» для крепости духа.
Они уселись прямо на теплый капот мотоцикла. Катя пила из крышки, оставляя на губах капли багряного напитка. Она смотрела на Олега с вызовом, ее глаза в свете январского солнца стали прозрачными, как лед на водосбросе.
– Вот скажи мне, Правый Берег, – она вдруг стала серьезной, насколько может быть серьезной далеко не юная девчонка в рваных колготках поверх термобелья. – Ты ведь думал, что мы, фанаты Хоя, просто орем матом в подворотнях? А мы ведь про любовь поем. Про ту самую, которая «до гробовой доски» и «пока смерть не разлучит нас в отделении милиции».
Она придвинулась ближе, и Олег почувствовал, как от нее исходит жар – смесь адреналина, горячего вина и той первобытной женской силы, которая в Воронеже передается через поколение, от бабушек, варивших самогон, к внучкам, гонзающим на байках.
– Знаешь, какая моя любимая песня у Юры? – шепнула она, и ее пальцы, покрасневшие от холода, вдруг коснулись его ладони. – «Твой звонок». Потому что там есть слова: «Но я приду, ведь ты моя судьба!».
Она резко потянула его за воротник на себя. Поцелуй был со вкусом гвоздики, спирта и свободы. В нем было столько скрытого, пульсирующего сладострастия, что Олегу показалось, будто лед под ними сейчас тронется, и они уплывут на льдине в сторону Шилово, распевая частушки.
Катя отстранилась на миллиметр, ее дыхание облачком пара таяло у него на губах.
– А теперь – главный тест, – она вытащила из кармана старый кнопочный телефон, который в современном мире выглядел как артефакт древней цивилизации. – У меня на рингтоне «Пора домой». Если сейчас кто-то позвонит и прервет нас – мы едем в ЗАГС. А если нет...
Она не договорила, потому что телефон в ее руке вдруг завибрировал и надрывным, надтреснутым динамиком выдал те самые аккорды: «Пора домой! Пора домой!».
Катя замерла, глядя на экран.
– Мама звонит, – хохотнула она, отбрасывая телефон в снег. – Видимо, опять холодца много наделали, девать некуда.
Она обхватила Олега ногами за талию, прижимая к металлу мотоцикла.
– Но мы не пойдем есть холодец, – прорычала она ему в самое ухо, и ее рука уверенно скользнула под его тужурку. – Мы сейчас устроим такой «Сектор Газа», что в Липецке окна задрожат.
И пока на дне термоса догорали остатки «Машмет-стайла», а из брошенного в снег телефона продолжал надрываться Юра Хой, Олег окончательно понял: этот год будет лучшим годом в его жизни. Потому что в Воронеже любовь – это не вздохи на скамейке. Это когда у тебя в крови 40 градусов, в плеере «Сектор», а напротив – девушка, способная завести мотоцикл и мужчину одним лишь взглядом.
*
Январская погода была такой, что границы между Левым Берегом и мистическим хутором окончательно стерлись. Катя сидела на мотоцикле и смотрела на пляшущие тени вокруг. Из колонок доносился гулкий, зимний хоррор – «Ночь перед Рождеством». Когда Хой заорал «Николай Угодник, защити!», Катя перекрестила лысую голову и глотнула «Машмет-стайла».
– Слышь, неофит! Вот она – наша главная зимняя спецоперация! – Катя азартно скинула тужурку, и в свете фары ее «левобережные» заросли подмышками выглядели как тот самый темный лес, из которого воют упыри. – Юрич тут выдал не просто сказку по Гоголю, он спел про наш извечный путь к любимой бабе через ад и сугробы.
Она спрыгнула в снег и принялась мерить его шагами, азартно размахивая воображаемым обрезом:
– Ты посмотри, какой тут драматизм опасности! Пятнадцать верст по метели, обрез в тулупе, и черти дышат в затылок… Это же чистый драйв, Олег! Сегодня люди заказывают такси через приложение, а Хой знал: чтобы обнять Гальку, надо сначала отстреляться от нечистой силы. Любовь в этой песне – это награда за то, что ты не пал в сугроб и конь тебя вывез.
Катя хищно прищурилась, прикусив губу, и подошла к «Вальпургию», похлопав его по баку:
– «Коня на варок я загнал... сена чуть не стог». Это же про нас с тобой! Наш вороной – эта «Ява», и мы ей тоже даем «сена» в виде 92-го, чтобы она нас из любого тумана вывезла. Хой гениально соединил молитву и обрез. «Господи, помоги!» – и тут же бах из обоих стволов! Это и есть наш воронежский дзен: верить в чудо, но патроны держать сухими.
Она прижалась к Олегу, обдав его запахом холода и глинтвейна.
– «Доставай вино!» – она расхохоталась. – Настоящее Рождество – это когда ты прорвался сквозь мрак, обвел святой круг мелом вокруг гаража, чтобы никакие «черти» из администрации тебя не достали, и упал спать с той, ради которой гнал коня. Выпей, Олег! За Николая Угодника и за наш обрез! Пока мы мчимся вперед, никакие упыри нас не догонят.
*
Над водохранилищем сгущались сумерки 7 января, окрашивая лед в цвет спелой сливы. Катя хрипло, прерывисто вздохнула.
– Слушай, – она отстранилась, и ее зрачки были такими широкими, что в них, казалось, отражался весь Левый Берег с его заводами и тайнами. – Холодец подождет. У меня в гараже припрятана бутылка червивки, которую мы с пацанами закатали еще два года назад. Это уже не просто вино, это – философский камень.
Девушка ловко вскочила на подножку мотоцикла, и ее силуэт на фоне гаснущего неба выглядел как иллюстрация к запрещенному рок-альбому. В каждом ее движении была та самая «Ядрена вошь» – дикая, неукротимая грация девчонки с окраины, которая знает, что завтрашний день нужно брать штурмом.
– Садись, – скомандовала она, – держись крепче. Сейчас проверим, насколько прочен твой правый берег.
Они летели назад через промзону, где тени старых цехов ложились на дорогу, как клавиши гигантского пианино. Катя гнала «Вальпургия» так, будто за ними гнались все черти из песни «Ночь перед Рождеством». Олег прижимался к ней, чувствуя, как под кожей куртки перекатываются мышцы ее спины, и понимал, что этот ритм – 120 ударов в минуту и 100 километров в час – становится его собственным пульсом.
Гараж встретил их уютным запахом бензина и замерзшего железа. Катя не стала зажигать верхний свет, лишь щелкнула тумблером старой гирлянды, которая лениво мигала красным и зеленым.
– Садись на верстак, – бросила она, выуживая из недр стеллажа ту самую бутылку. – Здесь у меня алтарь.
Она подошла к нему, держа в одной руке червивку, а в другой – две помятые жестяные кружки. Между ними было так мало места, что Олег чувствовал жар, исходящий от ее бедер. Катя медленно, глядя ему прямо в глаза, зубами вытянула пробку. Этот звук – короткий, сочный «чпок» – в тишине гаража прозвучал как выстрел стартового пистолета.
– За тех, кто в «Секторе», – прошептала она, наливая темную, почти черную жидкость. – За своих, даже если они не воронежские, за последний оплот настоящей, «небритой» жизни в мире, который окончательно заигрался в стерильную виртуальность!
Они выпили. Вино было терпким, тягучим и било по мозгам мощнее, чем кулаки чижовских. Катя поставила кружку на верстак и вдруг рванула молнию на своей косухе. Та сползла с ее плеч, обнажая татуированные ключицы.
– Знаешь, – она придвинулась вплотную, и ее колено бесцеремонно вклинилось между его ног, – «Лирика» – это, конечно, хорошо. Но под «Вальпургиеву ночь» в этом гараже еще никто не выживал.
Она потянулась к магнитофону, и через мгновение тяжелые риффы ударили в низкий потолок. Катя обхватила его шею руками, и Олег почувствовал холод металла ее колец и обжигающее тепло кожи.
– Ну что, панк? – выдохнула она ему в самые губы. – Покажем этому городу, как пахнет настоящий «Сектор Газа»?
В этот момент за стеной гаража кто-то завел старый трактор, но для Олега этот звук слился с музыкой. Мир сузился до размеров гаражного бокса №35, запаха червивки и безумных глаз Кати, которая сегодня была единственным настоящим ориентиром в этом меняющемся мире. Воронеж за стенами жил своей жизнью, а здесь, в полумраке, творилась история, которую не рискнул бы допеть даже Хой.
*
В гараже стало так жарко, что иней на железных воротах начал плакать крупными, блестящими слезами. Катя сбросила майку с надписью «Все пропью, но Сектор не опозорю», и в красном свете гирлянды ее кожа казалась расплавленным золотом.
– Смотри, – она повернулась спиной, и Олег увидел вдоль ее позвоночника татуировку – тонкий гриф гитары, переходящий в очертания Воронежского водохранилища. – Это мой камертон. Если прижмешься правильно, услышишь, как поет Ленинский проспект.
Олег не заставил себя ждать. Когда его ладони легли на ее талию, Катя выгнулась, как струна, на которой решили взять самый высокий лад. В колонках Юра Хой как раз перешел на рык в «Гуляй, мужик!», и этот первобытный драйв передался им обоим. Катя обернулась, ее губы были искусаны, а взгляд обещал такую «демобилизацию», после которой не возвращаются в строй обычных людей.
Она ловко запрыгнула на верстак, смахнув на пол коробку с ржавыми гайками и старый номер газеты «МОЕ!». Он раскрылся на странице, которая начиналась с объявления: «Сниму или куплю квартиру. ВАИ и Машмет не предлагать». Металл верстака был ледяным, но Катя лишь рассмеялась, притягивая Олега к себе за ремень джинсов.
– Знаешь, – прошептала она, расстегивая его рубашку с быстротой опытного механика, разбирающего карбюратор, – на правом берегу все такие вежливые, все по правилам... А здесь, в «Секторе», мы любим так, будто завтра – ядерный взрыв, а у нас еще пол-литра не допито.
Бонус: фото и картинки с лысыми девушками
Подписывайтесь на канал, друзья, и у вас первых будет доступ к нашим литературным произведениям на Дзене!