— Мам, а правда, что раньше все было лучше? — спросила Катя, листая альбом с пожелтевшими фотографиями.
Нина Петровна поправила очки и посмотрела на снимок, где молодая девушка в платье в горошек стояла у колхозного грузовика с лопатой наперевес.
— Лучше? Ой, доченька... — она усмехнулась. — Смотря что считать лучшим. Вот тут мы на картошку ездили. Каждую осень, всем заводом. Обязаловка такая была.
— Это же романтично! На природе, компанией...
— Романтично, — мать хмыкнула. — Ты бы попробовала целый день в согнутом состоянии провести. Спина к вечеру как чугунная делалась. А ведь дома еще огород свой ждал, дача, внуки...
Катя задумчиво разглядывала снимок.
— Погоди, но ведь вы на заводе работали. Зачем еще и картошку копать?
Нина Петровна налила чай в граненые стаканы — привычка из прошлого.
— План выполнять надо было. Городские предприятия шефство над колхозами брали. Вот и ехали мы каждый сентябрь. Автобусы отправляли, палатки ставили. Жили прямо на поле. Помню, Валька наша, модница, туфли на каблуках с собой взяла. Думала, вечером на танцы в клуб местный пойдем. Бедолага!
— И что, не пошли?
— Куда там! К вечеру такие были, что только спать хотелось. А подъем в пять утра. Пока роса не высохла, уже работать надо. Норма — два мешка на человека за день. А мешок картошки — это тебе не пушинка.
Катя представила себе эту картину и невольно поежилась.
— Хуже всего было, когда дождь шел, — продолжала Нина Петровна. — Земля липкая, ботинки тяжелеют с каждым шагом. Картошка грязная, холодная. Руки замерзают так, что пальцы не разогнуть. И это при том, что мы же не крестьяне, мы инженеры, бухгалтеры, конструкторы!
— А почему не отказывались?
— Потому что нельзя было. Премии лишали, к партии вопросы возникали. Да и коллектив свой подводить никто не хотел. Вместе же работаем.
Нина Петровна достала из шкафа коробку с письмами и старыми записками.
— Вот смотри. Это повестка. "Явиться такого-то числа к семи утра. С собой иметь: сменную одежду, рабочие рукавицы, котелок". Как на фронт призывали.
— А потом, когда все изменилось? В девяностые?
Мать задумалась, покачивая стакан с чаем.
— Знаешь, как ни странно, в чем-то стало легче. Никто больше не гнал на поля. Завод наш приватизировали, новые хозяева об урожаях не переживали. Свободны!
— Но это же хорошо, нет?
— Хорошо, да не совсем. Зарплату платили с задержками, а то и вовсе не платили. Вот тогда-то дача наша и выручила. Сами на себя работали. Засадим каждый клочок земли — картошка, морковка, капуста. Закатываем банки на зиму, чтобы прокормиться. Это уже не по приказу было, а по необходимости.
Катя внимательно слушала, пытаясь понять.
— Получается, раньше тяжело, но кормили. А потом свободно, но голодно?
— Примерно так, — кивнула Нина Петровна. — Хотя были и смешные моменты. Помню, как соседка наша, тётя Галя, завела кур. Думала, яйца продавать будет, подработает. Построила курятник из старых дверей и оконных рам. Красота! А куры взяли и убежали. Через дырку в заборе. Искали всем двором неделю.
— Нашли?
— Нашли. У участкового во дворе сидели, зерном его питались. Он сначала ругался, а потом посмеялись вместе. Тётя Галя ему за молчание десяток яиц отдала, когда куры наконец нестись начали.
Катя рассмеялась, представив эту сцену.
— А на даче у вас много было всего?
— Шесть соток. Но мы с твоим дедом каждый метр использовали. Теплица, грядки, яблони три штуки, кусты смородины. Дедушка твой мастер был на все руки. Сам теплицу построил из старых оконных рам, которые с завода привез, когда там ремонт делали. Служила она лет двадцать!
Нина Петровна встала и подошла к окну.
— А еще у нас погреб был замечательный. Дед выкопал, забетонировал. Зимой там банки с соленьями стояли рядами. Помидоры, огурцы, компоты, варенье. Как в магазине, только всё своё, знаешь, что внутри.
— Мам, а вот ты говоришь, тяжело было. Но почему-то вспоминаешь с улыбкой?
Нина Петровна повернулась к дочери.
— Понимаешь, Катюш, когда все вместе, когда плечом к плечу — это совсем не то, что одному пахать. На той же картошке мы песни пели, шутили, помогали друг другу. Старшие молодых учили, как правильно копать, чтобы спину не сорвать. А вечером у костра сидели, байки травили.
Она вернулась к столу и достала еще одну фотографию.
— Вот смотри. Это мы после трудового дня. Видишь, какие довольные? Грязные, уставшие, но счастливые. Потому что вместе, потому что сделали дело. А в девяностые уже каждый сам за себя. Конечно, свободнее, но и одиночество чувствовалось сильнее.
— Значит, дело не в том, насколько тяжело, а с кем рядом?
— Вот именно! — обрадовалась Нина Петровна проницательности дочери. — И потом, знаешь, в обоих случаях мы справлялись. Это главное. Когда гнали на поля — справлялись. Когда зарплату не платили и приходилось выживать на огороде — тоже справлялись.
Катя задумчиво кивнула.
— А сейчас у тебя дача есть?
— Конечно! Только теперь это удовольствие, а не каторга. Приезжаю, когда хочу. Цветы сажаю, немного зелени, помидоров. Не для выживания, а для души. Вот это действительно счастье — когда можешь выбирать.
— Поедем завтра? — неожиданно предложила Катя. — Я тебе помогу, грядки прополем.
Нина Петровна расплылась в улыбке.
— Поедем, доченька. Только предупреждаю — спина болеть будет!
— Ничего, зато вместе, — подмигнула Катя.
Мать обняла дочь за плечи, и они снова склонились над старым альбомом, где черно-белые фотографии хранили память о временах, когда любой труд был испытанием, но люди оставались людьми — отзывчивыми, готовыми прийти на помощь и найти повод для смеха даже в самый трудный день.