— Ясно. Будешь стоять у плиты, как обычно. И не позорься.
Свекровь, Галина Петровна, положила мне на стол список продуктов. Бумага шуршала, как её голос — сухой и безразличный.
Я взяла листок, не глядя. Двадцать лет. Двадцать лет я брала такие листки. На праздники, на поминки, на дни рождения. Моя роль в их семье была определена раз и навсегда: та, которая готовит, моет и молчит.
Дмитрий, мой муж, вошёл на кухню. Не глядя на меня, открыл холодильник.
— Мама говорит, юбилей надо отметить с размахом. Всю родню позвали. Человек тридцать будет. Ты справишься?
Он сказал это не как вопрос, а как констатацию факта. Как «завтра будет дождь».
Я посмотрела на его спину, широкую и привычную. Когда-то я любила обнимать эту спину. Когда-то я слышала в его голосе что-то кроме равнодушия.
— Справлюсь, — сказала я тихо.
Он хлопнул дверцей холодильника и вышел. Разговор окончен.
Я медленно опустилась на стул. На столе лежал список: окорока, семга, икра, фрукты вне сезона. Сумма внизу — моя зарплата за два месяца. Бухгалтер в маленькой конторе не зарабатывает больше. Но это не имело значения. «Семья — это главное», — говорил Дмитрий. Главное — это его мама, его тёти, его дяди. Я была приложением. Функцией.
Знаете, что самое страшное? Не крик. Не скандал. Не унижение при всех. А вот это — тихое, ежедневное стирание. Когда тебя перестают видеть и слышать. Когда твоё присутствие становится таким же привычным, как шум холодильника. И таким же незначительным.
Я встала и подошла к окну. Наша девятиэтажка, серая, как все. Наша квартира, которую мы купили вскладчину, но в которой у меня не было ни одного угла, своего. Даже кухня была территорией свекрови, когда она приходила.
В стекле отразилось моё лицо. Тридцать восемь лет. Но выглядела я на все сорок пять. Усталые глаза, морщины у губ, которые когда-то смеялись. Я не помнила, когда смеялась в последний раз.
В кармане домашних брюк вибрировал телефон. СМС от подруги Ольги. «Как дела? Выживаешь?» Я не ответила. Что я могла написать? Что двадцать лет брака — это тихая камера пыток? Что я просыпаюсь и засыпаю с чувством, что я — ошибка, которая живёт не в том месте, не с тем человеком?
Раньше я плакала. Потом перестала. Слёзы — это роскошь. Их замечают. А меня уже давно никто не замечал.
На следующий день я пошла за продуктами. Гипермаркет, яркие упаковки, музыка. Я механически складывала в тележку то, что было в списке. Мои мысли были где-то далеко. Вернее, они нигде не были. Пустота.
У кассы я услышала знакомый голос. Резкий, пронзительный.
— Елена! Ленка!
Я обернулась. Зинаида Петровна, сестра моей свекрови. Женщина с острым взглядом и вечной ухмылкой.
— Закупаешься, я смотрю. На юбилей? Мамаша твоя, Галка, любит покрасоваться за чужой счёт.
Она подошла ближе, пахнуло резкими духами.
— А ты всё терпишь, дурочка. Всю жизнь на неё пашешь. Дочь у неё родная была бы — уже давно бы взвыла. А ты — молчок.
Я молчала. Что я могла сказать?
— Ладно, беги, — Зинаида Петровна хлопнула меня по плечу. — Знаю, тебя ждёт великая миссия — накормить орду. Только смотри, пирожки не подгори. А то опять при всех стыдить будет.
Она ушла, качая бёдрами. Её слова, как всегда, были полны яда. Но в этот раз в них была и какая-то странная... констатация. Да. Я дурочка. Я терплю.
Дома я разложила покупки. Холодильник заполнился до отказа. Чужое предстоящее веселье. Мой предстоящий ад у плиты.
Вечером Дмитрий пришёл с работы рано. Необычно рано.
— Лена, — сказал он, снимая куртку. — Насчёт юбилея. Мама хочет, чтобы было всё идеально. Ты уж постарайся.
Он подошёл ко мне, положил руку на плечо. Рука была тяжёлой.
— И... гостей будет больше. Я позвал кое-кого из важных клиентов. Деловых. Так что... выглядеть всё должно на миллион. Поняла?
Я кивнула. Его прикосновение вызывало не тепло, а лёгкую дрожь. Как будто меня тронули чем-то холодным и скользким.
— Я купила всё по списку.
— Молодец, — он убрал руку, его взгляд скользнул по мне. — И платье себе что-нибудь... приличное купи. А то ходишь в этом своём мешке.
Он имел в виду мой домашний халат. Купленный пять лет назад. Поношенный, как и всё во мне.
Я смотрела, как он включает телевизор и усаживается в кресло. Его спина снова была ко мне. Стена. Я двадцать лет жила рядом со стеной.
Ночью я не спала. Ворочалась. Рядом Дмитрий храпел ровно и громко. Этот звук когда-то меня успокаивал. Теперь он действовал на нервы, как скрежет металла.
Я встала и пошла на кухню. Села в темноте, смотрю в окно на редкие огни. И вдруг, совершенно чётко и ясно, пришла мысль. Мысль, от которой похолодели пальцы на ногах.
Хватит.
Просто хватит.
Не громко, не с рыданиями. Тихо. Изнутри. Как будто внутри что-то сломалось, но не с грохотом, а с едва слышным щелчком. Механизм терпения вышел из строя. Окончательно.
Но что я могла сделать? Уйти? Куда? На мою зарплату снять комнату в этом городе — нереально. Подруга Ольга живет в однокомнатной с двумя детьми. Мама... Мама скажет: «Сама виновата, надо было терпеть, мужик-то не пьёт, не бьёт».
Дети... Сын Артём учится в другом городе. Дочь Катя заканчивает школу, живёт в своей комнате, в наушниках. Они давно привыкли, что мама — это часть интерьера. Тихая, незаметная.
Я останусь одна. В сорок лет, без денег, без поддержки. Я знала истории таких, как я. Они кончались плохо.
А может, я уже на дне? И хуже не будет?
Я сидела так до утра. А когда начало светать, сделала единственное, что пришло в голову. Открыла ноутбук. Зашла на сайт юридической помощи. Написала анонимный вопрос. «Имею ли я право на часть квартиры, купленной в браке, если я не вносила денег, но вела домашнее хозяйство?»
Ответ пришёл быстро. «Да, имеете. При условии, что докажете факт совместного проживания и ведения общего хозяйства».
Докажу. А чем? Свидетелями его родни, которая ненавидит меня? Квитанциями за коммуналку, которые оплачивал он? Фотографиями, на которых меня нет?
Я закрыла ноутбук. Безнадёга, густая и липкая, снова накатила.
Утром Дмитрия не было — уехал в командировку на три дня. Свекровь позвонила с утра пораньше.
— Лена, ты список проверила? Сыр только определённый, ты не перепутай. И вина бери подороже. Не ту дешёвку, как в прошлый раз.
— Хорошо, — сказала я.
— И ещё. Мне нужно кое-что с дачи привезти. Старые альбомы, для оформления зала. Ты съезди сегодня.
— На дачу? Одну?
— А что такого? Ключи под ковриком. Альбомы в синей коробке на чердаке. Привези, не забудь.
Она положила трубку. Приказ отдан.
Дача. Та самая дача, куда меня отправляли, как в ссылку, летом — пропалывать грядки, пока они отдыхали на море. Старый дом, пропахший плесенью и тоской.
Я села в нашу не первую молодость машину и поехала. Дорога занимала час. Я ехала молча, слушая, как стучат колёса по разбитой дороге. За городом пошёл снег. Первый снег этой зимы. Мягкий, тихий. Он укрывал грязные поля, делая их чистыми, хоть и ненадолго.
Дом стоял как всегда — покосившийся, с потемневшими ставнями. Я нашла ключ, открыла. Запах замкнутости и пыли ударил в нос.
Чердак. Я никогда туда не поднималась. Лестница скрипела жалобно. Наверху было темно и пыльно. Я включила фонарик на телефоне.
Синяя коробка. Я увидела её в углу. Но рядом с ней валялись другие. Картонные, потёртые. На одном было написано корявым почерком: «Документы. 1980-1990».
Любопытство — странная штука. Оно просыпается даже у самых сломленных. Я потянулась к той коробке. Откинула крышку.
Папки. Старые, с завязками. Я открыла первую. Какие-то справки, квитанции. Ничего интересного. Вторую. Там были фотографии. Молодая Галина Петровна. Красивая, строгая. Рядом с мужем, отцом Дмитрия, которого я почти не помнила — он умер, когда Диме было пятнадцать.
Я уже хотела закрыть коробку, когда мой взгляд упал на конверт, засунутый между папками. Жёлтый, без надписи. Я вытащила его. Он был запечатан, но клей давно высох, и края легко разошлись.
Внутри были бумаги. Несколько листов. И маленькая, пожелтевшая фотография.
Я посмотрела на фотографию. И мир вокруг медленно, очень медленно, поплыл.
На фотографии была Галина Петровна. Молодая. Она сидела на скамейке, обнимала за плечи девочку. Девочку лет пяти. Светловолосую, с ясными глазами. И подпись на обороте, тем же почерком: «Я и Лидочка. 1978 год».
У меня не было родной сестры. У Дмитрия — тоже. Кто эта девочка?
Дрожащими руками я развернула лист бумаги, приложенный к фотографии. Это было официальное письмо. Из загса. Ответ на запрос. «Подтверждаем, что актовая запись о рождении девочки Лидии, от 15 марта 1973 года, внесена с исправлениями согласно решению суда от 10 ноября 1978 года о восстановлении записи...»
Дальше шли юридические термины. Но суть уловить было нетрудно. Запись о рождении была... исправлена. Восстановлена.
Под листом лежало ещё одно письмо. От руки. Чернила выцвели. «Галя, я не могу. У меня новая семья. Забери документы. Пусть всё останется между нами. Она будет считать тебя матерью. Так лучше».
Сердце забилось где-то в горле. Я села на пыльный пол, прислонилась к балке. В голове крутились обрывки, пытаясь сложиться в картину.
Галина Петровна. Не родная мать Дмитрию? Или... у неё была дочь до замужества? Дочь, которую она скрывала? Лидочка.
Я перечитала письма ещё раз. Потом ещё. Да, всё сходилось. У Галины Петровны была дочь от первого, неофициального брака. Или связи. Отец отказался, отдал ребёнка ей. И она... скрыла это. Вписала в документы позже, как рождённую в браке с отцом Дмитрия? Но Дмитрий родился в 1981-м. Значит, Лидия — старшая. На восемь лет старше.
Где она сейчас? Почему о ней никто никогда не говорил?
Я искала дальше. В конверте нашлась ещё одна фотография. Девочка-подросток, лет тринадцати. Похожая на первую, но взгляд уже другой — настороженный, несчастный. И на обороте: «Лида, 1986. Перед отправкой».
Перед отправкой куда?
В самой нижней части конверта была сложенная в несколько раз вырезка из газеты. Местная, районная. Маленькая заметка. «Воспитанница детского дома Лидия К. (фамилия зачёркнута) проявила себя как способная швея...» Дата — 1989 год.
Детский дом. Она отдала свою дочь в детский дом.
Воздух на чердаке стал густым, как сироп. Я не могла дышать. Я сидела и смотрела на эти бумаги, которые держала в руках. Ключ. Это был ключ. Ключ к тайне, которая хранилась десятилетиями. Ключ к человеку, который двадцать лет унижал и стирал меня.
И я поняла, что буду делать.
Я не стану шантажировать. Нет. Это ниже меня. И бесполезно. Она найдёт способ отвертеться, назовёт меня сумасшедшей, поднимет на смех всю родню.
Но я сделаю кое-что другое.
Я аккуратно сложила все бумаги и фотографии обратно в конверт. Синюю коробку с альбомами взяла. И спустилась вниз.
По дороге домой я не думала ни о чём. Мозг отключился. Руки сами вели машину. В голове был только один образ: девочка с ясными глазами на фотографии. Лидочка.
Дома я спрятала конверт в самое надёжное место — в старую сумку с вязанием, которую никогда не открываю. Потом села и стала думать. Глубоко, методично. Как бухгалтер, который нашёл ошибку в многомиллионном отчёте.
Мне нужна была информация. Нужно было найти Лидию.
Интернет. Соцсети. Поиск по имени и году рождения. Я знала, что это почти нереально. Слишком много данных утеряно, слишком многое изменилось.
Я просидела за компьютером всю ночь. Перелопатила десятки страниц. Нашла несколько Лидий подходящего возраста. Но ни одна не подходила по обрывочным данным из писем.
Под утро, отчаявшись, я ввела в поиск не имя, а название того детского дома. Оно упоминалось в газетной заметке, правда, не полностью. Но я запомнила район.
И вот оно. Сайт благотворительного фонда, помогающего выпускникам детских домов. На сайте была страница «Истории». И там, третья история...
«Лидия Сергеевна, 1973 г.р. Выпускница Верхне-Петровского детского дома. Получила профессию швеи. После детдома сменила несколько городов. Сейчас живёт в Иванове, руководит небольшим ателье. Помогает девочкам из неблагополучных семей освоить ремесло.»
Фотография. Женщина лет пятидесяти. Строгое, уставшее лицо. Но глаза... те самые ясные глаза с детской фотографии. Только в них теперь была глубокая, закалённая печаль.
Я смотрела на эту фотографию и не могла оторваться. Вот она. Тайна Галины Петровны. Живая. Дышащая.
Я не знала, что делать дальше. Написать ей? «Здравствуйте, я жена вашего сводного брата, которого вы, возможно, не знаете. Ваша мать, которая вас бросила, мучает меня двадцать лет. Давайте объединимся?»
Это звучало как бред.
Но идея, которая родилась на чердаке, не отпускала. Она пустила корни. Юбилей. Вся родня. Публичное событие. Она любит играть на публику. Любит, когда все восхищаются её идеальной жизнью, идеальной семьёй.
А что, если в этот идеальный образ вкралась трещина? Маленькая. Но заметная.
Я не хотела мести в классическом понимании. Я хотела... правды. Просто правды. Чтобы все увидели, что под красивым фасадом — труха и ложь.
Но я боялась. Страх сковал всё внутри. А если она догадается? А если Дмитрий узнает? А если всё пойдёт не так, и меня выставят сумасшедшей воровкой, которая вскрывает чужие тайны?
Я колебалась три дня. До юбилея оставалось две недели.
А потом случилось то, что перевесило все страхи.
Свекровь пришла к нам без предупреждения. Зашла на кухню, где я чистила картошку.
— Лена, насчёт меню. Я передумала. Холодец не будем делать. Сделай заливное из рыбы. И торт не тот, что ты предлагала. Я нашла рецепт в интернете, вот, распечатала.
Она положила передо мной листок. И вдруг её взгляд упал на мои руки. На простые, без колец, пальцы. На старые, потрескавшиеся ногти.
— Боже, какие руки! Прямо как у дворничихи. Ты хоть кремом пользуешься? Как ты будешь гостям блюда подавать с такими руками? Стыд и срам.
Она говорила громко, с отвращением. Дмитрий был в зале, он всё слышал. Он не пришёл. Не сказал: «Мама, хватит».
И в этот момент что-то внутри окончательно затвердело. Лёд. Холодный, прочный.
Я подняла на неё глаза. Не опустила, как обычно. А подняла.
— Хорошо, Галина Петровна. Сделаю заливное. И торт по вашему рецепту.
Мой голос прозвучал ровно, спокойно. Она на секунду замерла, удивлённая. Потом фыркнула.
— Смотри не подведи. У меня вся родня будет. Люди с положением.
Она ушла. Я смотрела ей вслед. И мысленно, очень чётко, проговорила: «У меня тоже будет гость. С положением».
Вечером, когда все спали, я написала письмо. На тот электронный адрес, который был указан под историей Лидии Сергеевны на сайте фонда. Короткое. Без подробностей.
«Уважаемая Лидия Сергеевна. Пишет вам незнакомый человек. Я наткнулась на информацию, которая, как мне кажется, касается вашего прошлого. Речь идёт о Галине Петровне К. (девичья фамилия М.) из города N. Если вам это имя что-то говорит, и вы готовы поговорить, ответьте, пожалуйста. Я могу предоставить некоторые документы. Это не шантаж. Я сама много лет страдаю от этой женщины. Хочу, чтобы правда стала известна. Хотя бы вам.»
Я нажала «отправить» и выдохнула. Мост сожжён. Теперь ждать.
Ответ пришёл через два дня. Всего две строчки. «Имя знакомо. Готова поговорить. Приезжайте. Мой телефон...»
У меня не было денег на поездку в Иваново. Но была подруга Ольга. Я позвонила ей и всё рассказала. Всю правду. Впервые за двадцать лет я выговорилась.
Оля молчала минуту. Потом сказала:
— Чёрт. Да я тебе сама билет куплю. Только поезжай. И если что — возвращайся ко мне. Места мало, но на двоих с детьми как-нибудь потеснимся.
Я плакала, слушая её. Это были слёзы не от жалости к себе, а от благодарности. От того, что я не одна.
Я поехала. Сказала Дмитрию, что еду к заболевшей тёте в соседний город на день. Он кивнул, не вникая.
Встреча с Лидией Сергеевной произошла в её ателье — небольшой, но уютной мастерской. Она встретила меня настороженно. Я показала ей копии документов и фотографии. Оригиналы не брала — боялась.
Она долго смотрела на детскую фотографию. Пальцы её дрожали.
— Я помню это платье в горошек, — прошептала она наконец. — И эту скамейку во дворе. Она говорила, что это временно. Что устроит меня в хорошую семью. А потом привезла в какой-то дом, сказала «подожди тут», и... не вернулась. Мне было шесть лет.
Она рассказала свою историю. Детский дом. Тоска. Поиски матери во взрослом возрасте. Она нашла её, уже Галину Петровну, замужем, с маленьким сыном. Та встретила её холодно, сказала, чтобы она ушла и не портила ей жизнь. Что у неё теперь другая семья, репутация. Что Лидия — ошибка молодости.
— Я ушла, — сказала Лидия Сергеевна. Голос её был сухим, без эмоций. — Потом пыталась писать. Она не отвечала. Я смирилась. Зачем мне мать, которая видит во мне позор?
Мы просидели несколько часов. Я рассказала ей свою историю. О том, как жила эти двадцать лет. Она слушала, кивала.
— Она не меняется, — сказала она. — Она пожирает чужие жизни, чтобы чувствовать себя значимой. Сын у неё, я слышала, такой же.
— Не совсем, — сказала я. — Он... просто её часть. Он не видит другого.
Я не стала оправдывать Дмитрия. Но правда была где-то посередине. Он был продуктом её воспитания. Её идеальным продолжением.
Я рассказала о своём плане. О юбилее.
— Я хочу, чтобы вы приехали. Как гость. Не как обличитель. Просто как... гость. Вы имеете право. Вы её дочь. Просто появитесь. А дальше... будь что будет.
Лидия Сергеевна долго смотрела в окно.
— Я думала об этом много лет. О том, чтобы прийти и сказать: вот я, твоя ошибка. Живая. Но... зачем? Чтобы увидеть страх в её глазах? Мне этого больше не надо. Я построила свою жизнь. Не самую лёгкую, но свою.
— Мне не нужен скандал, — сказала я тихо. — Мне нужна... справедливость. Не для мести. А чтобы всё встало на свои места. Чтобы я могла уйти, глядя ей в глаза, а не пятясь, как затравленная собака. Чтобы ваше существование перестало быть её тайной. Чтобы все эти её родственники, которые меня презирают, увидели, что их идеальная Галина — не такая уж идеальная.
Она вздохнула.
— Хорошо. Я приеду. Но не как мстительница. Я приеду, чтобы... закрыть эту страницу. Для себя. И для вас.
Мы обменялись телефонами. Я уехала домой с чувством, что нашла не союзника, а скорее... сестру по несчастью. Такую же жертву этой женщины, только из другого времени.
Оставшиеся дни до юбилея пролетели в суете. Я готовила, как проклятая. Закупала, мыла, чистила. Дмитрий был доволен — я не создавала проблем. Свекровь звонила каждый день, уточняя детали. Её голос звенел от предвкушения праздника. Её праздника.
За день до события я позвонила Лидии Сергеевне.
— Всё готово. Завтра в шесть вечера. Адрес я вам скинула.
— Я буду, — сказала она. — Удачи вам. И... силы.
Я положила трубку и посмотрела на своё отражение в зеркале. Я купила платье. Простое, тёмно-синее. Неброское. Но новое. И впервые за много лет — туфли на небольшом каблуке.
Дмитрий, увидев покупки, усмехнулся.
— Наконец-то одумалась. А то ходила как монашка.
Он не спросил, откуда деньги. Ему было всё равно.
Юбилейный день настал. С утра я была на ногах. Нарезка, салаты, закуски. К трём часам квартира наполнилась запахами праздничной еды. К четырём приехала Галина Петровна — в новом костюме, с причёской из салона. Она прошлась по квартире, как генерал перед смотром.
— Стол нормально. Салфетки эти убери, другие достань — шёлковые, в серванте. Цветы не там стоят. И открой окно, проветри, пахнет кухней.
Я молча выполняла. Внутри была тишина. Та самая, звенящая тишина перед бурей. Но это была моя буря. И я её больше не боялась.
К пяти начали съезжаться гости. Родня. Тёти, дяди, двоюродные братья и сёстры Дмитрия. Все те, перед кем я двадцать лет была «недостаточно хорошей». Они заходили, дарили цветы свекрови, целовались, громко разговаривали. Меня замечали мельком, кивали. «О, Лена, работает, как всегда». И проходили дальше.
Я стояла на кухне, доливала салаты, проверяла заливное. Руки не дрожали.
Дмитрий ходил по гостям, играл роль радушного хозяина. Его смех доносился из зала — громкий, неестественный.
В без пяти шесть всё было готово. Гости собрались в зале. Свекровь сидела в центре, на почётном месте, сияющая. Начинались тосты. Первый тост — от её брата. Длинный, слащавый, о том, какая Галина замечательная сестра, мать, хозяйка.
Я стояла у двери на кухню и слушала. И смотрела на часы.
Ровно в шесть раздался звонок в дверь.
Все притихли на полуслове. Нежданный гость? Дмитрий нахмурился, посмотрел на меня. Я сделала вид, что не понимаю.
— Кого это ещё понесло? — пробурчала одна из тёток.
Дмитрий пошёл открывать.
Я вышла на секунду в прихожую. Дверь открылась. На пороге стояла Лидия Сергеевна. В строгом костюме, с небольшой коробкой в руках. Она выглядела спокойной и собранной.
— Я к Галине Петровне, — сказала она ровным голосом. — По приглашению.
Дмитрий оглянулся на меня, недоумение на лице.
— Лена? Ты что, приглашала?
Я кивнула.
— Да. Это... мой гость. Лидия Сергеевна.
Я подошла и взяла Лидию Сергеевну под руку. Ведя её в зал, я почувствовала, как дрожит её рука. Но лицо её было каменным.
Мы вошли. Разговоры стихли. Все смотрели на незнакомую женщину.
Галина Петровна обернулась. Увидела. И в её глазах промелькнуло что-то. Сначала непонимание. Потом — щемящее, леденящее узнавание. Цвет лица из розового стал мраморно-белым. Она медленно поднялась с кресла.
— Кто... это? — выдохнула она.
Я остановилась в центре комнаты. Все взгляды были на нас.
— Галина Петровна, позвольте представить. Лидия Сергеевна. Она приехала поздравить вас с юбилеем.
В комнате воцарилась мёртвая тишина. Только слышно было тиканье часов.
— Лидия... — прошептала свекровь. Губы её побелели. — Ты... как ты...
— Я нашла её, — сказала я громко, чётко. Мой голос звучал непривычно уверенно. — Вернее, она нашлась. Благодаря старым бумагам на вашей даче. Она хотела вас поздравить. Ведь у дочери есть такое право — поздравить мать с днём рождения. Даже если эта мать... забыла о её существовании.
В зале пронёсся шёпот. «Дочь? Какая дочь? У Гали разве есть дочь?»
Галина Петровна стояла, держась за спинку кресла. Она была похожа на призрак.
— Врёшь... — вырвалось у неё хрипло. — Это... это неправда. Я не знаю эту женщину!
Лидия Сергеевна сделала шаг вперёд. Она открыла коробку, которую держала. Внутри лежала старая кукла. Поношенная, с оторванной рукой.
— Вы подарили мне её на пятый день рождения, — сказала она тихо, но так, что было слышно всем. — И сказали: «Береги, это твой самый верный друг». А на следующий день отвезли в детский дом и оставили там. С куклой. Я её берегла. Все эти годы.
Она вынула куклу и положила её на стол, рядом с изысканными закусками. Убогий, жалкий предмет среди праздничного блеска смотрелся как обвинение.
Кто-то из тёток ахнул. Дядя Витя, брат свекрови, побледнел.
— Галя... это правда? Про Лиду? Ты же говорила, что она... умерла в младенчестве.
Галина Петровна не отвечала. Она смотрела на куклу, и в её взгляде был животный ужас. Вся её выстроенная десятилетиями маска идеальности треснула и поползла.
— Вон! — закричала она вдруг, хрипло, не своим голосом. — Вон отсюда! Обе! Ложь! Клевета!
Дмитрий, наконец, опомнился. Он шагнул ко мне, лицо искажено злостью.
— Что ты наделала?! Какая грязная игра?! Ты со своей психой вон отсюда!
Он схватил меня за руку. Сильно. Больно.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за двадцать лет.
— Отпусти, Дмитрий. Это не игра. Это правда. У твоей матери есть старшая дочь. Которую она бросила. И которую все эти годы стыдилась. Как стыдилась меня. Только меня она бросить не могла — я была нужна для работы. А Лидию — смогла.
Он замер. Его пальцы разжались. Он смотрел то на мать, то на Лидию, то на меня. В его глазах шла борьба. Вера в идеальный образ матери против очевидного, уродливого доказательства.
— Мама... — сказал он тихо. — Это... правда?
Галина Петровна не ответила. Она опустилась в кресло и закрыла лицо руками. Её плечи затряслись. Это были не слёзы раскаяния. Это были слёзы ярости от того, что её поймали. От того, что её спектакль окончен.
Родня зашепталась, загалдела. Все смотрели на неё уже не с восхищением, а с ужасом и осуждением. Сорвавшийся с пьедестала кумир всегда вызывает не жалость, а отвращение.
Лидия Сергеевна вздохнула. Она подошла ко мне.
— Я сделала, что могла. Мне больше нечего здесь делать. Спасибо, что показали мне... завершение истории.
Она повернулась и пошла к выходу. Никто не остановил её.
Я посмотрела на Дмитрия. На его растерянное лицо. На его мать, сжатую в комок в кресле. На родственников, которые уже начали делиться шокированными репликами.
И поняла, что моя работа здесь окончена.
Я молча пошла на кухню, сняла фартук. Потом прошла в спальню. Достала из шкафа ту самую старую сумку с вязанием, где лежал конверт. И небольшой спортивный чемодан, который я тайком собрала накануне — самое необходимое.
Когда я вышла в прихожую, Дмитрий стоял там.
— Ты... куда? — спросил он глухо.
— Ухожу, — сказала я просто. — Юбилей удался. Ваша мама получила незабываемый подарок. Правду.
— Лена... подожди. Мы должны... поговорить. Обсудить...
— Обсуждать нечего, Дмитрий. Двадцать лет мы не говорили. И сейчас уже поздно. Я подаю на развод. Моя доля в квартире — по закону. Детям скажешь сам. Когда остынешь.
Я надела пальто, взяла чемодан.
— И... списки продуктов больше не будет, — добавила я уже в дверях. — Готовь себе сам. Или пусть готовит твоя идеальная мама.
Я вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась за мной с глухим щелчком.
Я спустилась по лестнице. Не в лифте. Мне нужно было чувствовать под ногами каждый шаг. Каждый шаг прочь.
На улице падал снег. Тот же мягкий, тихий снег. Я сделала глубокий вдох. Воздух обжёг лёгкие холодом и свободой.
У подъезда стояла машина. Оля. Она высунулась из окна.
— Ну что, полетели, Золушка?
Я села в машину, поставила чемодан на заднее сиденье.
— Поехали.
Машина тронулась. Я не оглянулась. Не на тот дом, не на то окно, где горел свет моего прошлого.
Знаете, что я почувствовала? Не торжество. Не радость. Пустоту. Огромную, звонкую пустоту. Как после долгой болезни. Когда боль прошла, но сил нет совсем.
Но в этой пустоте было что-то новое. Возможность. Чистый лист. Страшный и бесконечно пугающий. Но мой.
Я посмотрела на свои руки на коленях. Те самые руки, которые сегодня назвали руками дворничихи. Они были красными от воды и работы. Но они были моими. Только моими. И больше никто не будет решать, что им делать.
Это была победа. Я не получила денег. Не унизила их до конца. Не заставила рыдать и просить прощения. Я просто обнажила правду. И ушла.
Но иногда правда — самое сильное оружие. Оно не убивает. Оно освобождает.
Освобождает того, кто её сказал.
