— А ты уверена, Танечка, что этот салат не слишком… простонародный для статуса моего сына?
— Абсолютнo, Серафима Юрьевна, — я улыбнулась.
— Глеб обожает «простонародную» еду. От высокой кухни у него, знаете ли, изжога. Как и от непрошеных советов.
Глеб, мой муж, тут же накрыл мою ладонь своей. Его глаза метали молнии в сторону матери.
— Мам, салат отличный. И Таня готовит божественно. Хватит уже, — отрезал он, подкладывая мне добавки. Глеб у меня вообще редкий экземпляр в нашей фауне: он не маменькин сынок, а скорее цепной пес, охраняющий покой жены. Но сегодня я планировала сама разобраться с хищником.
Серафима Юрьевна сидела во главе стола в нашей гостиной. На ней было столько золота, что при резком движении она звенела, как инкассаторский мешок. Сегодня был мой юбилей — тридцать пять лет. И моя дражайшая свекровь обещала «сюрприз, который изменит всё».
Зная её любовь к театральным эффектам, я ожидала чего угодно, хоть сертификат на курсы «Как стать достойной женой гения». Но интуиция подсказывала: будет хуже.
Отношения у нас с Серафимой Юрьевной складывались по классической схеме холодной войны. Она считала меня хищницей, захватившей её «золотого мальчика» и его трешку в центре, а я считала её женщиной с избытком свободного времени и дефицитом такта. Она любила атаковать исподтишка, прикрываясь маской заботы. Я же предпочитала улыбаться, глядя ей в глаза. Это единственное оружие, против которого у таких танков нет брони.
— Я просто хочу, чтобы всё было идеально, — вздохнула свекровь, прикладывая руку к груди, где под слоями рюш билось её каменное сердце. — Кстати, о подарке. Я приготовила тебе нечто особенное, Таня. Это не просто вещь. Это реликвия. Символ.
Гости — пара наших друзей и моя тетя Люба, женщина простая и прямая, как рельса, — замерли с вилками у рта.
— Реликвия? — переспросила я, делая глоток вина. — Надеюсь, не фамильное проклятие?
— Ох, вечно ты со своими шуточками, — отмахнулась Серафима. — Я решила передать тебе часть нашего наследия. Чтобы ты наконец почувствовала себя... частью семьи. А то всё ходишь в этих своих джинсах, как подросток-переросток. Женщина должна нести себя, как драгоценный сосуд!
— Главное, чтобы сосуд не булькал, когда его несут, — не удержалась тетя Люба, накалывая маслину.
Свекровь метнула в неё взгляд и продолжила свою партию.
— В общем, я привезла тебе платье. Это платье моей молодости, французский винтаж, чистый шелк! В нем я покорила отца Глеба. Оно заряжено на покорность мужу, женскую мудрость и… — она сделала паузу, — умение знать свое место.
Глеб напрягся.
— Мам, если это, то старое тряпье с дачи, которое моль не доела только из брезгливости, то лучше не надо.
— Молчи, сын! Ты ничего не понимаешь в высокой моде! — рявкнула она и, достав из-под стола огромный пакет с логотипом элитного бутика (который, я уверена, она хранила лет десять для пыли в глаза), торжественно извлекла… ЭТО.
Зал выдохнул.
Это было не платье. Это была текстильная катастрофа. Нечто ядовито-розового цвета с люрексом, обильно украшенное рюшами, бантами и какими-то пластмассовыми стразами размером с перепелиное яйцо. Фасон напоминал чехол для танка, который пытались перешить в костюм феи-крестной, но бросили на полпути. Оно выглядело так, словно его сшили в подвале без света, а потом прокляли три поколения швей.
— Примерь! — требовательно воскликнула Серафима Юрьевна. — Я хочу видеть, как ты преобразишься. Это эксклюзив! Сейчас такого не шьют!
— И слава богу, что не шьют, — пробормотал Глеб, краснея от стыда. — Тань, не надевай это. Мам, убери. Это не смешно.
— Глебушка, не мешай! — перебила она. — Таня должна понять, что такое настоящий стиль. А то оделась в свое черное… как вдова! Ну же, Татьяна! Или ты побрезгуешь подарком от чистого сердца?
В её глазах плясали черти. Я поняла её план. Она хотела, чтобы я надела это убожество, выглядела в нем нелепой коровой на фоне её «заботы», а если откажусь — устроила бы скандал на тему «неблагодарная невестка плюнула в душу». Любой ход ведет к поражению.
Так думала она.
Я медленно встала, взяла это «произведение искусства» в руки. Ткань на ощупь скрипела, как пенопласт по стеклу. «Шелк», говорите?
— Серафима Юрьевна, — начала я мягко, разглядывая кривые швы. — Вы утверждаете, что это французский винтаж 70-х годов? Тот самый, в котором вы встретили свекра?
— Конечно! — она гордо вскинула подбородок. — Пьер Карден, между прочим!
— Удивительно, — я растянула улыбку. — Просто невероятно, как далеко шагнули технологии прошлого.
— О чем ты? — она нахмурилась.
— Видите ли, — я развернула платье изнанкой к гостям. — Я, конечно, не эксперт уровня Васильева, но немного разбираюсь в истории моды. Дело в том, что вот этот внутренний оверлочный шов, выполненный четырехниточной строчкой с использованием полиэфирной текстурированной нити, начали массово применять только в середине девяностых на китайских фабриках.
Я демонстративно вытянула из внутреннего бокового шва маленькую, застиранную, но вполне читаемую бирочку, которую «заботливая» свекровь в спешке забыла срезать.
— «100% полиэстер. Не гладить. Беречь от огня», — громко, с выражением зачитала я.
Повисла тишина, звонкая, как лопнувшая струна. Тетя Люба хрюкнула в кулак, пытаясь сдержать хохот. Глеб закрыл лицо рукой и начал смеяться.
Лицо Серафимы Юрьевны пошло пятнами — от пунцового до землистого. Она напоминала светофор, который сломался и включил все цвета сразу.
— Это… это подкладка! — взвизгнула она. — Бирку перешили в химчистке! Ты просто невежда, Татьяна! Я хотела как лучше, я душу вложила, а ты… Ты просто баба, которая не достойна моего сына!
Она перешла в наступление. Классика жанра: когда тебя поймали на лжи, обвиняй оппонента.
— Серафима Юрьевна, дорогая, давайте о фактах. Вы купили это на развале «Всё по 300», чтобы выставить меня клоуном на моем же празднике. Вы хотели, чтобы я надела это синтетическое недоразумение, вспотела в нем через пять минут и выглядела как перезрелая Барби на пенсии. Но вы просчитались в одном.
Я подошла к ней ближе, глядя прямо в её бегающие глазки.
— Вы забыли, что я химик-технолог по первому образованию. И я прекрасно знаю, как пахнет лежалый ацетат, который годами гнил на антресолях. А еще я знаю, что самоуважение — это не то, что дарят свекрови. Это то, что есть у женщины внутри.
— Глеб! — взвизгнула она, поворачиваясь к сыну. — Твоя жена меня унижает! Скажи ей!
Глеб встал. Он был высок, спокоен и сейчас смотрел на мать с той жалостью, с какой смотрят на капризного ребенка.
— Мама, — его голос был твердым, как гранит. — Таня права. Ты пыталась устроить цирк, но забыла, что главный клоун здесь не она. Забирай свой «подарочек» и, пожалуйста, вызови такси. Я не хочу, чтобы ты портила этот вечер дальше.
— Ты выгоняешь мать?! Из-за тряпки?! — она схватилась за сердце, но поза была слишком театральной.
— Я не выгоняю. Я защищаю свою семью. От токсичности. А тряпка тут ни при чем. Дело в отношении.
Серафима Юрьевна замерла. Она привыкла манипулировать, давить на жалость, на «сыновний долг», но сегодня её оружие дало осечку. Глеб не купился.
Она молча схватила свой пакет, сунула туда розовое чудовище и, гордо задрав нос, выплыла из квартиры. Хлопнула дверь.
В комнате снова стало тихо. Потом тетя Люба громко выдохнула:
— Ну, девки, за это надо выпить! Танечка, ты молодец!
Мы рассмеялись. Напряжение ушло. Глеб обнял меня.
— Прости за этот балаган, родная.
— Брось, — усмехнулась я, прижимаясь к нему. — Зато теперь у нас есть отличная история для внуков. «Как бабушка Сима пыталась одеть маму в костюм бешеной зефирки».
Через неделю мы узнали, что Серафима Юрьевна рассказала всем родственникам версию, в которой я, неблагодарная хамка, сожгла антикварное платье на ритуальном костре. Но это уже никого не волновало. Главное, что теперь, приходя к нам, она вела себя тише воды, ниже травы.
В жизни, девочки, как в шахматах: если кто-то пытается ходить конем по вашей голове, не бойтесь смахнуть фигуры с доски.
Уважение нельзя выпросить, его нельзя купить «винтажным» платьем. Его можно только установить, четко очертив свои границы. И запомните: когда вам пытаются вручить подарок с подвохом, не спешите его распаковывать. Возможно, лучшая упаковка для него — это мусорный бак. А мужа любите. Особенно если он умеет быть опорой.