Дверь в квартиру была не просто приоткрыта — она зияла, словно пасть голодного бегемота, приглашая меня в недра собственного жилища, которое, судя по звукам, уже перестало быть моим. Я застыла с пакетом продуктов в руках, чувствуя себя шпионом-неудачником в тылу врага. Из кухни доносился голос моей свекрови, Светланы Михайловны, — густой и уверенный, как гудок паровоза, несущегося прямиком в пропасть.
— Зоенька, ну ты пойми, это вопрос времени! — вещала она с интонациями полководца перед решающей битвой. — Толик мальчик мягкий, как пластилин. Что я слеплю, то и будет. А эта... эта фифа с ее «личными границами» долго не протянет. Квартира-то трехкомнатная, грех такой площади пропадать под ее мольбертами и тряпками.
Я аккуратно поставила пакет на пол. В пакете звякнула бутылка вина, купленная к ужину, но звон потонул в восторженном визге моей золовки Зои.
— Ой, мам, ну ты гений! Я бы в большой комнате себе спальню сделала, а их бы в маленькую выселила. Или вообще... пусть Толик один живет, а эту кикимору — к маме, в Саратов!
Я прислонилась к стене, чувствуя, как внутри закипает не гнев, а холодное, веселое бешенство. Моя квартира. Купленная мной за два года до брака. Мой ремонт. И мой муж Толик, который в этой схеме почему-то фигурировал как безвольный овощ.
Я вошла на кухню с грацией пантеры, которая только что пообедала и теперь не прочь поиграть с едой. Картина маслом: Светлана Михайловна, монументальная женщина в блузке с леопардовым принтом (видимо, чтобы подчеркнуть хищную натуру), сидела во главе моего стола и поглощала мои конфеты. Зойка, тридцатилетняя дева с вечным выражением скорби на лице, листала журнал.
Увидев меня, свекровь поперхнулась.
— Анечка! — воскликнула она, мгновенно меняя маску завоевателя на маску святой мученицы. — А мы тут... чай пьем. Ждем тебя, извелись все. Ты где ходишь? У мужа ужин не готов, а она гуляет.
— И вам добрый вечер, мама, — я улыбнулась так широко, что у меня свело скулы. — Слышала, вы уже дизайн-проект моей гостиной обсуждаете? Детскую планируете?
Светлана Михайловна удивилась.
— Не выдумывай, — отрезала она. — Мы о благе семьи думаем. Зоеньке сейчас трудно, муж-тиран ее совсем заел, жить негде. А у вас хоромы пустуют. По-родственному надо помогать, Аня. По-христиански.
— У Зои муж тиран, потому что попросил её раз в месяц борщ сварить? — уточнила я, доставая продукты. — Или потому, что отказался кредит на её новую шубу брать?
Зоя всхлипнула:
— Ты злая, Аня! Ты черствая! Мама, скажи ей!
Свекровь расправила плечи, готовясь к атаке.
— Ты, милочка, не язви. Ты в нашу семью вошла, должна правила уважать. У нас принято делиться. Зоя поживет у вас полгодика, пока раны душевные залечит. А ты свой кабинет освободишь. Все равно там ерундой занимаешься, рисуешь свои каракули.
Она говорила это с такой уверенностью, будто я была крепостной крестьянкой, а она — барыней, решающей, кому достанется гусь к празднику.
— Светлана Михайловна, — я облокотилась на столешницу, глядя ей прямо в глаза. — А вы не боитесь, что от такой щедрости у меня лицо треснет? Квартира моя. Толик тут прописан, но собственник — я. И Зоя тут будет жить только в одном случае: если станет моим домашним питомцем. В клетке и с лотком.
Свекровь покраснела так, что её леопардовая блузка поблекла на фоне лица.
— Хамка! — выдохнула она. — Я Толику все расскажу! Он тебе покажет, как мать уважать! Он у меня мужчина, глава семьи!
— Вот именно, — кивнула я. — Он мужчина. А не ваш ручной пудель.
Вечером пришел Толик. Мой любимый, большой и добрый Толик, который в своих родных женщинах души не чаял, но обладал редким даром — он умел слышать меня. Он вошел, нагруженный пакетами (я-то купила только вино, а он — еду, как настоящий добытчик), и сразу попал под перекрестный огонь.
— Толя! — взвыла Зойка, бросаясь ему на шею. — Она меня унизила! Она меня животным назвала!
— Сынок! — вторила ей мать, трагически обмахиваясь салфеткой. — Твоя жена выгоняет родную сестру на улицу! В мороз!
Толик посмотрел на меня. Я спокойно резала салат, напевая весёлую мелодию.
— Ань? — в его голосе не было упрека, только усталость человека, который хочет поесть, а не разнимать гладиаторов.
— Твоя мама и сестра решили, что мой кабинет — это идеальное место для Зоиного рехаба, — пояснила я, не отрываясь от огурца. — А я предложила альтернативу.
Свекровь тут же пошла в наступление. Она встала в позу сахарницы (руки в боки) и начала вещать:
— Анатолий! Ты глава семьи или тряпка половая? Твоя жена — эгоистка! У нас горе, Зоенька разводится, а она метры жалеет! Ты должен стукнуть кулаком по столу!
Толик вздохнул, подошел ко мне, поцеловал в руку и тихо спросил:
— Сильно достали?
— На восемь баллов по шкале Рихтера, — шепнула я.
Он повернулся к родственницам. Лицо его стало серьезным.
— Мама. Зоя. Квартира Анина. Это раз. Если Зое негде жить, она может поехать к тебе, мама. У тебя двушка, места хватит. Это два. А если вы будете обижать мою жену, то чай пить будете в кафе на вокзале. Это три.
Светлана Михайловна застыла. Ее мир, где она была центром вселенной, а сыночек — послушным спутником, дал трещину.
— Ты... ты меня выгоняешь? — Да она тебя опоила! Приворожила! Ты сам не свой!
— Мама, хватит драмы, — поморщился Толик. — Садитесь ужинать, если успокоились.
Казалось бы, инцидент исчерпан. Но я знала: это была лишь разведка боем. Главное сражение впереди.
Прошла неделя. Свекровь затаилась, как гадюка в высокой траве. И вот, в субботу, грянул гром. У Толика был день рождения. Мы планировали тихий вечер, но Светлана Михайловна настояла на «семейном торжестве».
Они снова приехали с Зойкой и... чемоданом.
— Подарок! — торжественно объявила свекровь, вкатывая огромный баул в прихожую. — Зоенька поживет недельку, поможет по хозяйству, пока ты, Анечка, на работе устаешь.
Я посмотрела на чемодан. Это было уже не просто нарушение границ. Это была интервенция.
— Светлана Михайловна, — сказала я ласково. Зоя едет домой. Сейчас.
— Не указывай! — взвизгнула свекровь, теряя остатки аристократизма. — Ты кто такая? Безродная! Мы тебя облагодетельствовали, в семью взяли, а ты нос воротишь! Толик! Скажи ей!
Толик вышел из кухни. Вид у него был грозный.
— Мама, я же предупреждал.
— Молчи! — рявкнула она на него. — Ты подкаблучник! Я лучше знаю, что тебе нужно! Зоя будет жить здесь! А если этой, — она ткнула в меня пальцем с облупленным маникюром, — не нравится, пусть валит…
Она осеклась. До нее начало доходить, кто здесь хозяйка.
Но Остапа уже несло.
— Ты должна переписать половину квартиры на Толика! — вдруг выдала она, идя ва-банк. — Это будет справедливо! За моральный ущерб! Мы столько нервов на тебя потратили! Если не перепишешь — прокляну! У меня бабка ведьмой была!
Я не выдержала и рассмеялась.
— Ведьмой? Светлана Михайловна, ваша бабка, судя по всему, была сказочницей. А вы унаследовали только метлу, и ту — чтобы пыль в чужих глазах пускать.
Свекровь побагровела.
— Толик, включи, пожалуйста, запись с камеры, — спокойно попросила я.
— Какой камеры? — насторожилась Зойка.
Я указала на маленькую черную точку на полке с книгами.
— Вон той. Она пишет звук и видео. Я ее поставила после того, как у меня пропали сережки в ваш прошлый визит. Думала, домовой шалит. А оказалось — домовой в леопардовом.
В комнате повисла тишина, плотная и вязкая, как кисель.
— Ты... ты за нами следила? — просипела свекровь.
— Я охраняла свой дом, — поправила я. — И знаете, что самое интересное? Там записано, как вы обсуждали план: «Доведем ее до истерики, Толик психанет, и мы ее выставим». Было такое?
Толик медленно повернулся к матери. Его взгляд стал тяжелым.
— Мама? Это правда?
— Это шутка была! — взвизгнула Зойка. — Шутка юмора!
— Вон, — тихо сказал Толик.
— Сынок...
— Вон! — рявкнул он так, что в серванте звякнул хрусталь. — И Зою забирай. И чемодан. И чтоб духу вашего здесь не было, пока я сам не позвоню. А я позвоню не скоро.
Они вылетали из квартиры со скоростью пробок, вылетающих из шампанского. Свекровь пыталась сохранить лицо, но получалось плохо. Зойка волокла чемодан, задевая углы и шипя проклятия.
— Мы еще вернемся! — крикнула Светлана Михайловна уже с лестничной клетки. — Ты еще приползешь ко мне за солью!
— Соль вредна для суставов! — крикнула я ей вдогонку. — Берегите колени, вам на них еще стоять, когда прощения просить будете!
Дверь захлопнулась. Мы с Толиком остались в блаженной тишине.
Он подошел, обнял меня и уткнулся носом мне в плечо.
— Прости меня, Ань. Я думал, они просто... сложные. А они...
— Они просто люди, испорченные квартирным вопросом, как говорил классик, — улыбнулась я, гладя его по спине. — Зато теперь у нас есть видеоархив для семейных просмотров.
Толик хмыкнул.
— Удали. Не хочу это видеть. Лучше давай вина выпьем.
— А салат?
— И салат. И мясо.
Мы сидели на кухне, пили вино и смеялись. Я смотрела на мужа и понимала: иногда, чтобы построить крепкую семью, нужно не только любить друг друга, но и вовремя сменить замки.
А сережки, кстати, нашлись. В кармане пальто свекрови, которое она в спешке оставила на вешалке. Но это уже совсем другая история, и возвращать пальто я буду исключительно через курьера.