РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
Колька подбежал к старой избе, держа на согнутой ивовой коряге гирлянду из серебристой мелочи.
Мальчонка дышал часто, от возбуждения и быстрого бега. Рыбёшки, нанизанные за жабры, ещё шевелили жабрами, блестя чешуёй на утреннем жарком солнце.
— Бабуся, глянь-ка, каких я наловил! — выпалил он, и глаза его, синие-синие, словно вода в роднике, светились таким радостным светом, что, казалось, могут осветить все тёмные углы в их старой избе.
Баба Настя, согнувшись над грядкой, медленно выпрямила спину, кряхтя.
Она была слеповата, видела всё в густом тумане.
Прищурившись и приблизившись вплотную, почти уткнувшись носом в улов, она стала разглядывать добычу внука.
— Ух, — протяжно и с одобрением произнесла она, качая седой головой.
— Знатная нынче будет уха, Колька.
С картошечкой, да с лучком…
Ты пострел, беги, травы нащипай курям, да кроликам. Лопухов им. Мои руки не дошли туда ещё. Курам надо дать, да свиньям задать.
Корову выгнала, сама дойдёт, знать-то, до пастбища. Вот коня напои позже. Мать-то седни опять поздно придёт домой.
Она говорила негромко, ворчливо, как бы разговаривая сама с собой, и, шаркая больными ногами в стоптанных калошах по земле, удалилась обратно в огород, к своим грядкам.
Колька, не теряя ни секунды, бросил драгоценную корягу с рыбой на кухонный стол и тут же показал кулак рыжему коту Ваське, который, припав к полу, уже караулил добычу, хищно пошевеливая усами.
— У, дармоед! — крикнул мальчишка и выскочил во двор.
Мысль одна жгла его: завтра бабка не отпустит на рыбалку с Петькой, если он сегодня не справится со всеми делами.
А они уже договорились сбежать чуть свет, на самый дальний омут, где, по слухам, на крючок садится настоящая щука.
По задворкам, мимо покосившегося сарая, Колька нёсся к заросшей лопухами канаве.
Босые ноги привычно обходили острые камни, но не убереглись от крапивы. Обжегся, вскрикнул, схватился за пятку и попрыгал на месте, шипя от боли.
— Эх ты… — проворчал он на безмолвные жгучие заросли и полез дальше, в самую глубь лопушища, широкие листья которого были размером с него самого.
Внезапно из-под ног с отчаянным кудахтаньем выскочила рябая курица и помчалась прочь, взметая пух и перья.
— Ух, дикошарая! — от неожиданности аж подпрыгнул Колька. — Куда тебя занесло, дурья башка?
Он приподнял лопух и ахнул.
Под ним, в уютном углублении, лежали в траве целых десяток яиц, теплых, коричневых в крапинку. «Опять она, непутёвая, сделала себе тут гнездо, — подумал он. — Всё, бабусе скажу. Она тебе голову отрубит, и что потом? Кому ты лучше сделаешь?»
Нарвав огромную, до подбородка, охапку сочных лопухов, Колька, сопя и отдуваясь, поплёк обратно.
Продираться через крапиву с ношей было ещё хуже.
Крапива жалила руки, ноги, щипала бока. Он стиснул зубы, глаза стали влажными, но он терпел. Мужчины не плачут. Петька так сказал.
Свиньи, завидя его, дружно захрюкали у загородки.
Он накидал им лопухов, бросил травы курам и сунул охапку кроликам в клетку.
Баба Настя, не поднимая головы, копала картошку на дальнем конце огорода. Колька, поймав момент, рванул в дом.
— Что, не стащил ещё? — с порога бросил он рыжему коту.
Васька лишь презрительно прищурил зелёные глаза и продолжил вылизывать лапу, сидя в полуметре от стола с рыбой.
— Шёл бы, дармоед, да наловил сам уж давно! — буркнул Колька, доставая из ящика большой, зазубренный нож.
Бабуся занята, а уху сварить надо.
Он и сам справится, по-быстрому.
На старом скрипучем столе во дворе его шустрые, в цыпках и ссадинах руки ловко чистили мелкую рыбу.
Он склонил голову, черную как смоль от постоянного солнца, и от усердия высунул кончик языка.
Хитрые, как у лесного зверька, синие глаза украдкой следили за бабкой в огороде.
На веснушчатом, слегка вздёрнутом носу выступили капельки пота.
Кольке только-только исполнилось восемь.
Но в доме он был главным помощником после бабки.
Мать с утра до ночи в поле, отец…
Отца он не помнил вовсе.
И многие в деревне почему-то косо смотрели на него, шарахались, словно от прокажённого, а ребята, кроме Петьки, дразнили «колдовским отродьем».
Однажды, уже давно, он спросил у бабы Насти: «Баб, а че они все на меня так?»
Старуха лишь сухо сморщила губы, отвернулась к печи и промолчала.
Мамка, когда он к ней приставал, начинала вдруг смотреть куда-то через него, далеко-далеко, и в её глазах стояла такая тоска, что Колька замолкал и тихо уходил.
И только Петька, его верный друг, однажды выпалил правду, когда они сидели на брёвнах у реки.
— Так… проклят ты с рождения, — сказал Петька, швыряя камешек в воду.
— Мне бабка моя давно ещё говорила. Отец твой сбег от тебя сразу, как узнал.
А бабка твоя, Настасья, прокляла тебя ещё в утробе матери. Говорила, пусть не живёт, коли отец такой. Ну, вот…
Петька сплюнул и горько посмотрел на друга, шибко его жалея.
Колька тогда не заплакал. Не огорчился даже. Только чуть скулы свело, но он виду не подал. Никакого. Так, будто речь шла о ком-то другом.
Мамка его любила, как умела. Обнимет иногда, спросонья, погладит по голове.
Бабуся… Бабуся была разной.
То пряник из сундука достанет, то вдруг возьмёт вицу и выпорет так, что потом три дня на лавке не сидится. Но кормила всегда досыта и штопала ему штаны, ворча.
Вот такая жизнь у Кольки.
С проклятием, которое он не чувствовал, с косыми взглядами, которые старался не замечать, с рекой, где клюёт рыба, с другом Петькой и с бабкой, которая вот-вот крикнет с огорода: «Колька! А уху-то когда сваришь? И коня не забудь!»
Солнце клонилось к лесу, отбрасывая от избы длинные, усталые тени.
Из трубы уже вился сизый, густой дым – бабка Настя растопила печь. Колька, справившись с рыбой и напоив старого мерина Воронка, стоял на крыльце и вытирал руки о холщовые штаны.
— Заходи, пострел, ложки расставляй! — донёсся из сеней хриплый голос.
В избе пахло дымом, варёной картошкой и чем-то невероятно вкусным – наваристой ухой.
Бабка, сгорбившись, помешивала в чугунке деревянной поварёшкой. Лицо её в отсветах пламени казалось древним, как кора дуба, изрезанным глубокими морщинами-трещинами.
— Баб, а Петька сказывал… — начал было Колька, не глядя на неё, расставляя на столе грубые деревянные ложки.
— Много он, Петька-то, сказывает, — резко оборвала бабка Настя. — У него язык без костей. Ешь да помалкивай лучше.
Она налила ему в миску полный черпак ухи, положила сверху ломоть тёмного хлеба.
Суп был золотистым, с кружочками моркови и лука, с разваренной картошкой.
Колька забыл все разговоры, принялся уплетать за обе щеки, обжигаясь и сдувая с ложки. Проклятия, косые взгляды – всё отступило перед этой простой, животворящей едой.
Ели молча.
Только хлопало пламя в печи, да за окном в темноте мычала пришедшая с пастбища корова.
Потом бабка, отодвинув свою пустую миску и взглянув на Кольку, заговорила.
— Завтра светом… с Петькой собрался? — неожиданно спросила она, выпуская струйку едкого дыма.
Колька встрепенулся, подавился последним глотком.
— А… ага… — выдохнул он. — На омут к Соколиному яру. Там, говорят…
— Знаю я, где, — отрезала бабка. — Только смотри… Там круть страшная, вода холодная, дно илистое.
Не вздумай купаться. И к старой иве у обрыва не подходи. Корни там подмыты, земля сыпется.
Голос её был не ворчливым, а каким-то устало-строгим.
Колька только кивнул, ощущая, как в груди забилось радостное, нетерпеливое сердце. Значит, отпустит!
В сенях скрипнула дверь, послышались тяжёлые, усталые шаги.
Вошла мать. Лицо её, когда-то красивое, а теперь преждевременно состарившееся, было серым от усталости.
Пахло от неё парным молоком, сеном и кислым потом.
— Мам, — Колька сполз с лавки.
— Сынок, — она слабо улыбнулась, положила на стол узелок с какой-то снедью, провела рукой по его взъерошенным волосам.
Рука была шершавой, тёплой и бесконечно родной. — Ловил рыбу-то? Молодец. Бабуся накормила?
— Накормила, — ответила за него бабка Настя, пристально глядя на невестку. Что-то молчаливое, тяжёлое повисло между двумя женщинами. Мать вздохнула, сняла платок.
— Спасибо, маманя , — тихо сказала она и пошла умываться.
Ночью Колька долго ворочался на своей жесткой кровати за печкой.
Сквозь маленькое окошко падала полоса лунного света.
Он думал о завтрашней рыбалке, о том, как будет забрасывать удочку в тёмную воду омута, как клюнет огромная, сильная щука.
Потом мысли его поползли к словам Петьки. «Проклят…» Он не чувствовал на себе никакого проклятия. Ну, крапива жалит всех. Ну, иногда в школе тычут пальцем. Разве это проклятие? Он был сильным, ловким, мог сам починить забор, поймать рыбу, развести огонь. Какое тут проклятие?
Ему вдруг страшно захотелось пить.
Он осторожно, чтобы не скрипеть половицами, сполз с лежанки и босиком пошёл в сени, к ведру с водой.
Ночь была тихой, только сверчки трещали за стеной.
И тут он услышал шёпот. Низкий, хриплый, бабкин. Он шёл из тёмного «красного угла», где стояли иконы, накрытые вышитым рушником.
Колька замер, прилипнув к прохладной стене.
— …отжени, Господи, напуск, оговоры, притки, уроки… — бормотала бабка Настя.
Слышалось шуршание, лёгкий звон, будто от стеклянных бусинок. — …сохрани и помилуй раба Николая, младенца неразумного… кровь моя, плоть моя… отыми от него злое клеймо, что по глупости наложила… пусть растёт, как травинка полевая, не ко щучьему зубу, не к ястребиному когтю…
Сердце у Кольки заколотилось где-то в горле.
Он не дышал. Бабка молилась. За него. И слова её были странными, страшными и… тёплыми одновременно. «Клеймо… по глупости наложила…»
Раздался лёгкий стук – это она клала земные поклоны.
Колька больше не стал слушать.
Он, как мышь, проскользнул обратно в избу, залез под одеяло и натянул его с головой.
Ему было не страшно. Было… непонятно. Бабка, которая могла отлупить вицей, которая вечно ворчала, по ночам тайно вымаливала у Бога прощение за своё же проклятие. За него, «пострела».
Утром его разбудил резкий толчок в бок.
— Вставай, соня! Петька уж под окном волком воет! — Бабка Настя стояла над ним, а в руках у неё был не веник, а свёрток из грубой ткани.
— На, — сунула она ему в руки. — Хлеб с салом, да два яйца варёных.
На весь день. И помни, что говорила: к иве не подходить!
В глазах её не было ни суровой строгости, ни обычной ворчливости.
Было что-то острое, тревожное.
Она вдруг взяла его за подбородок, грубо повернула лицо к свету и внимательно, как будто впервые, посмотрела в его синие, широко раскрытые глаза.
Пальцы её были твёрдыми и шершавыми.
— Иди, — коротко бросила она и отвернулась, принимаясь мести пол.
Колька, ещё не до конца проснувшийся, с тугим свёртком за пазухой, выскочил во двор.
Петька уже ждал его у калитки, переминаясь с ноги на ногу, с двумя удочками за спиной.
— Колька! Давай быстрее, солнце уже встаёт! — зашептал он.
— Бежим! — крикнул Колька, и все ночные мысли, шёпоты и странные взгляды остались позади, у старой избы с дымящей трубой.
Они помчались по просёлочной дороге к реке, к таинственному Соколиному яру, где в глубокой, тёмной воде ждала их щука.
А за спиной, с порога, за ними долго смотрела слезящимися, слеповатыми глазами бабка Настя. Смотрела и тихо шептала уже про себя, одно-единственное, самое важное слово:
— Возвращайся…
Они бежали по пыльной дороге, петлявшей между покосившимися избами.
Деревня ещё спала, лишь кое-где из труб поднимались в прохладный утренний воздух жидкие струйки дыма. Петька, долговязый и веснушчатый, семенил впереди, его самодельные удочки, связанные ремешком, постукивали по худой спине.
— Говорят, в том омуте водяной есть, — не оборачиваясь, бросил Петька, стараясь казаться бесстрашным. —
Бабка Ульяна сказывала, будто по ночам там кто-то булькает и стонет. Рыбу он стережёт.
— Врать не мешки ворочать, — отозвался Колька, но сам невольно покосился на темнеющий впереди лес, куда уходила дорога.
— Водяной в тине сидит, а у нас черви на крючке. Ему что, черви нужны?
Петька фыркнул, но замолчал. Они свернули с дороги на тропинку, которая, извиваясь, побежала под горку, к реке. Воздух стал влажным, пахнущим сырой глиной, водорослями и цветущей где-то в прибрежных кустах черёмухой. Шум воды, сперва далёкий рокот, нарастал с каждым шагом.
И вот она, река.
Широкая, величавая в этом месте, под высоким яром, поросшим соснами.
Солнце, уже набравшее силу, играло на мелкой ряби, но там, под тенью обрыва, вода была тёмной, почти чёрной, и казалась густой, как кисель.
Это и был Соколиный Яр. Старая, полузасохшая ива, о которой предупреждала бабка, кособочилась на самом краю обрыва, её седые корни, подобно щупальцам, свисали над водой, цепляясь за воздух.
Мальчишки, сбавя прыть, осторожно спустились по глинистому склону к самой воде.
Здесь было тихо, прохладно и как-то негостеприимно. Даже птицы не пели.
— Вот тут, — шёпотом сказал Петька, словно боясь спугнуть не только рыбу, но и самого духа места. — Заброс делай под те корни. Там яма.
Они размотали свои снасти, насадили на крючки жирных червей, добытых ещё вчера из навозной кучи.
Первый заброс Кольки был неточным — леска со свистом рассекла воздух и шлёпнулась чуть в стороне от коряг.
Петька, с серьёзным, сосредоточенным лицом бывалого рыбака, забросил своё удилище как надо — точно в тёмную воронку воды под самым обрывом.
Началось томительное ожидание. Солнечные зайчики плясали на воде.
Где-то далеко куковала кукушка.
Колька, сидя на мшистом камне, смотрел на поплавок, но мысли его были далеко.
Он снова слышал ночной шёпот бабки. «Кровь моя, плоть моя…» А потом — грубую ласку её шершавых пальцев на подбородке утром.
В его душе боролись два чувства: обида на неё, на эту старуху, которая наложила клеймо, и какая-то щемящая, непонятная жалость к ней же.
— Кольк… — вдруг тихо позвал Петька. Его поплавок дёрнулся раз, другой и резко ушёл под воду, оставив на поверхности лишь расходящиеся круги. — Клюёт! Ох, мать, какая клюёт!
Петька подсек, и удилище согнулось в дугу, закачалось, затрепетало в его слабых руках.
Он вскочил, его лицо перекосилось от напряжения.
— Тащит! Сильная! — закричал он. — Помоги!
Колька бросил свою удочку и кинулся к другу.
Вода под корягами взбурлила, показалась крупная, тёмная спина, мелькнул широкий хвост. Это была не щука. Это был сом. Невиданная удача!
— Не давай слабину! Веди его, веди на отмель! — командовал Колька, хотя сам никогда не ловил ничего крупнее окуня.
Петька, откинувшись всем телом, пытался отвести рыбину от коряг, но сом был силён и хитер.
Он рванул не на глубину, а прямо под берег, под нависшие корни ивы. Леска с визгом натянулась, задевая за сучки.
— Лезь, обрежь! — завопил Петька, понимая, что вот-вот потеряет и рыбу, и дорогую леску.
Колька, не раздумывая, скинул свою рваную рубаху и, цепляясь босыми ногами за скользкую глину, полез по корням над водой.
Бабкино предупреждение «к иве не подходи» пролетело в голове пустой шелухой.
Он видел только натянутую, как струна, леску. Вода под ним была тёмной и бездонной.
Он достал свой зазубренный нож, который взял «на всякий случай», и протянул руку, чтобы перерезать мешающий сук.
В этот момент раздался глухой, сырой треск. Земля под его ногами дрогнула и поползла.
Огромный пласт глины и дерна, подмытый весенними водами и подточенный корнями, отрывался от обрыва.
— Колька! — закричал Петька леденящим от ужаса голосом.
Но было поздно.
С грохотом, поднимая тучи брызг и грязи, Колька рухнул в воду вместе с комьями земли, корнями и обломками.
Холод, резкий, обжигающий, схватил его за горло.
Тёмная вода сомкнулась над головой. Он барахтался, пытаясь всплыть, но что-то тяжёлое и цепкое — то ли корень, то ли придонная трава — опутало его ногу.
Паника, слепая и всепоглощающая, ударила в виски. Он захлебнулся, вода, горькая и илистая, хлынула в рот.
И тут, сквозь толщу воды, ему почудился звук.
Не бульканье и не стон, а… смех. Тихий, пузырящийся, древний смех. И голос, похожий на шорох камыша и скрип старого дерева:
— Моё… Пришло… Моё…
Это было невыносимо страшно.
В последнем отчаянном усилии Колька рванулся, почувствовал, как что-то рвётся у него на ноге, и вынырнул, судорожно хватая ртом воздух.
Он был уже далеко от берега, на середине омута. Петька, бледный как смерть, метался на берегу, что-то кричал, размахивая руками.
Колька поплыл.
Плыл из последних сил, стиснув зубы, с одной мыслью: «Не сом. Не водяной. НАДО».
Его выбросило на мелкую галечную косу ниже по течению.
Он выполз на камни и лёг на живот, кашляя и выплёвывая коричневую воду. Всё тело трясло от холода и пережитого ужаса.
Петька подбежал, глаза его были круглыми от страха.
— Живой? Колька, живой? Я думал, всё… тебя ж унесло… И сом уволок… и леску порвал…
— Вод… водяной… — с трудом выдавил Колька, дрожа так, что стучали зубы.
— Чего? — Петька наклонился.
— Ничего, — Колька пересилил себя и сел. Он посмотрел на тёмный, уже казавшийся зловещим омут под ивой.
Ни смеха, ни голоса. Только вода тихо плещется о коряги. «Показалось, — судорожно подумал он. — От страха показалось». Но в глубине души он знал — не показалось. Что-то там было. И оно звало его своим.
Он встал на ватные ноги.
— Пойдём домой, — хрипло сказал он.
— А рыба? — робко спросил Петька.
— Какая уж тут рыба… — Колька махнул рукой и, не оглядываясь, поплелся вверх по тропинке, к солнцу, к дороге, к бабкиной избе.
Он шёл и чувствовал на своей спине тяжёлый, неотступный взгляд из тёмной воды.
И ещё он понимал, что теперь-то уж точно никому ничего не скажет. Ни про обвал, ни про голос.
Скажет — не поверят. Или поверят. И станут смотреть ещё косее. А бабка… бабке он не мог врать. Она взглянет своими слеповатыми глазами — и всё поймёт без слов. И, может, снова пойдёт ночью в красный угол, шептать свои странные, страшные молитвы.
Дорога домой казалась втрое длиннее.
Он шёл, мокрый, грязный, несчастный, а в кармане его мокрых штанов лежал невыловленный сом, неиспользованный нож и тяжёлый, как гиря, новый страх. Страх, который теперь был его. И только его.
. Продолжение следует....
Глава 2