Аня всегда любила субботы. В эти дни город будто выдыхал: машины реже сигналили, люди шли медленнее, а воздух пах кофе из маленьких кофеен и мокрым асфальтом после ночного дождя. Именно поэтому она решила поехать в большой гипермаркет на той стороне реки — там был хороший выбор свежей рыбы, да и носки, которые вечно изнашивались в самый неподходящий момент, там стоили на треть дешевле.
Она вышла из метро, вдохнула прохладный сентябрьский воздух и пошла по набережной пешком — лишние пятнадцать минут ходьбы её не пугали. Наоборот, ей нравилось смотреть, как солнце играет на воде, как чайки лениво кружат над баржами, как парочки фотографируются на фоне моста с тяжёлыми чугунными фонарями.
Она уже почти дошла до пешеходного перехода, когда увидела его.
Сначала она просто отметила: высокий мужчина в тёмной куртке, знакомый наклон головы, знакомая манера держать телефон у уха. А потом сердце сделало один очень медленный, тяжёлый удар, как будто кто-то уронил в грудную клетку чугунный утюг.
Это был Дима.
Её муж.
Который сейчас, по идее, должен был находиться в сотнях километрах отсюда, в Екатеринбурге, на очередном двухдневном семинаре по новым стандартам пожарной безопасности для складских комплексов.
Аня замерла.
Дима стоял, примерно в тридцати метрах. Рядом с ним — женщина. Не просто рядом. Она стояла вплотную, чуть наклонившись к его плечу, и смеялась — Аня видела, как поднимаются её скулы, как откидывается назад голова. Дима тоже улыбался — той самой улыбкой, которую Аня когда-то считала своей личной собственностью: чуть кривоватой, с ямочкой на левой щеке.
Женщина была красивая. Даже с такого расстояния это было очевидно. Высокая, стройная, волосы тёмно-русые, собраны в свободный пучок, из которого выбивались пряди. На ней было длинное пальто цвета топлёного молока и ярко-красные ботильоны — дерзко, но очень уверенно. Она положила ладонь Диме на локоть — легко, привычно, как будто делала это уже тысячу раз.
Аня почувствовала, что у неё онемели пальцы. Сумка соскользнула с плеча и чуть не упала. Она подхватила её машинально, не отрывая взгляда.
«Он же в командировке», — подумала она тупо, словно эта фраза могла отменить реальность.
Вчера вечером он звонил. Сказал, что устал, что ведущий лектор — зануда, что в гостинице ужасный интернет, и что он очень скучает. Аня тогда ещё пошутила: «Не заведи там себе екатеринбургскую любовницу, а то я приеду и устрою сцену на весь Урал». Дима засмеялся в трубку — тепло, привычно.
А теперь он стоял здесь, на набережной её города, и женщина в красных ботильонах касалась его руки.
Аня сделала шаг назад. Потом ещё один. Её затылок упёрся в холодный металлический столб фонаря. Она прислонилась к нему, пытаясь дышать ровно.
Надо было уйти. Просто развернуться и уйти. Но ноги не слушались.
А потом женщина вдруг повернулась боком — и Аня увидела её профиль. И что-то внутри болезненно сжалось.
Она её знала.
Не близко, не по-дружески. Но знала.
Это была Катя. Екатерина Сергеевна Родионова. Тридцать четыре года. Заместитель директора по персоналу в той самой логистической компании, где Дима уже пятый год работал начальником отдела складского хозяйства. Та самая Катя, которая два года назад вела корпоративный тренинг «Эффективное взаимодействие в команде» и после которого Дима неделю ходил особенно довольный, говоря, что «наконец-то в компании появился человек, который понимает, как правильно мотивировать людей».
Аня тогда даже не ревновала. Ей казалось это глупым. Катя была замужем, у неё была дочь-подросток, она всегда выглядела безупречно-сдержанной, почти стерильной. Аня видела её пару раз на новогодних корпоративах — и каждый раз думала: «Суховатая какая-то. Не мой тип женщины».
А сейчас эта «суховатая» женщина стояла и смотрела на Диму так, будто он был самым важным человеком на всей набережной.
Дима закончил говорить по телефону, убрал его в карман. Потом наклонился и что-то тихо сказал Кате на ухо. Та засмеялась снова — уже тише, интимнее. А потом вдруг взяла его под руку и потянула в сторону маленького кафе с открытой террасой.
Они пошли.
Аня смотрела, как они уходят: два силуэта, почти одинакового роста, одинаково уверенная походка. Словно они уже давно притерлись друг к другу, нашли общий ритм.
Она не помнила, как оказалась на скамейке. Просто вдруг обнаружила, что сидит, уставившись на воду. Руки лежали на коленях, пальцы переплетены так сильно, что побелели костяшки.
В голове крутилось только одно:
«Как давно?»
И второе, ещё более страшное:
«А я-то что, слепая?»
Она начала вспоминать.
Последние полгода Дима действительно чаще задерживался. Но он всегда объяснял это логично: новый склад в области, приёмка оборудования, ночные отгрузки под крупного клиента, совещания с китайскими партнёрами по видеосвязи в разное время. Аня верила. Потому что хотела верить.
Потом были эти странные выходные, когда он якобы ездил на рыбалку с коллегами. Вернулся уставший, но довольный. Привёз ей огромный букет пионов — не сезонных, дорогих, из холодильника цветочного магазина. Она тогда растрогалась. А теперь поняла: цветы были не извинением. Они были взяткой совести.
А ещё смс, которые он стал читать, поворачиваясь спиной к ней. Аня заметила, но сделала вид, что не заметила. Потому что доверяла.
Потому что любила.
Она сидела на скамейке долго. Минут сорок, может, час. Люди проходили мимо, кто-то громко смеялся, кто-то фотографировал мост, дети кормили уток. А она сидела и чувствовала, как внутри медленно, слой за слоем, отваливается что-то очень важное.
В какой-то момент она достала телефон.
Открыла чат с Димой.
Последнее сообщение от него было вчера вечером:
«Спокойной ночи, любимая. Завтра в 18:00 уже буду дома. Обниму крепко»
Аня смотрела на эти слова, пока буквы не начали расплываться.
Она написала:
«Ты где?»
Отправить не решилась.
Стерла.
Написала снова:
«Я тебя видела».
Пальцы дрожали так, что она дважды промахнулась по кнопке отправки.
Она нажала.
Сообщение ушло.
Аня ждала.
Две минуты. Три. Пять.
Телефон молчал.
Она подняла глаза. Кафе с террасой было видно отсюда — они сидели за столиком у перил. Катя что-то рассказывала, активно жестикулируя, Дима слушал, чуть наклонившись к ней. Потом он достал телефон, посмотрел на экран.
Аня видела, как изменилось его лицо.
Он прочитал.
Он побледнел.
Он посмотрел по сторонам — быстро, нервно.
А потом встал.
Аня не стала ждать, пока он её найдёт.
Она поднялась со скамейки, развернулась и пошла в противоположную сторону — быстро, почти бегом. Сумка билась о бедро. Сердце колотилось где-то в горле.
Она не знала, куда идёт. Просто подальше от этого места, от этого вида, от этой картины, которая теперь навсегда отпечаталась у нее на сетчатке.
Через двадцать минут она оказалась у входа в гипермаркет. Тот самый, куда собиралась за рыбой и носками.
Аня остановилась.
Посмотрела на огромные стеклянные двери, на яркие вывески, на людей с тележками.
И вдруг поняла, что не может сейчас войти туда. Не может выбирать рыбу, стоять в очереди, улыбаться кассирше.
Она развернулась и пошла обратно — к набережной, но другой дорогой, через парк.
Телефон завибрировал.
Дима.
Она не взяла трубку.
Он позвонил ещё раз. И ещё.
Потом пришло сообщение:
«Аня, ты все не так поняла. Пожалуйста, дай мне объяснить. Где ты?»
Она прочитала.
И впервые за весь этот час заплакала.
Не громко, не истерично. Просто тихо, беззвучно, чувствуя, как слёзы катятся по щекам и падают на воротник пальто.
Она написала в ответ одно слово:
«Дома»
И выключила телефон.
Когда она вернулась в квартиру, там было тихо. Слишком тихо.
Детей забрала бабушка ещё вчера — обещала сводить в театр кукол и оставить ночевать. Поэтому дома не было ни детского смеха, ни разбросанных игрушек, ни криков «Мам, я голодный!».
Только тишина и запах вчерашнего ужина.
Аня сняла пальто, прошла на кухню, включила чайник. Потом открыла холодильник, посмотрела на полупустые полки и закрыла дверцу.
Она села за стол и стала ждать.
Дима приехал через полтора часа.
Ключ в замке повернулся осторожно, почти робко.
Он вошёл в прихожую. Аня услышала, как он снимает ботинки, как ставит сумку (ту самую, с которой он якобы уезжал в командировку).
Потом он появился в дверном проёме кухни.
Лицо серое. Глаза красные.
— Аня… — начал он.
Она подняла руку, останавливая его.
— Не сейчас.
Он замер.
— Я не хочу слышать «это не то, что ты думаешь». Не хочу слышать «мы просто друзья». Не хочу слышать «это было всего несколько раз».
Она говорила тихо, но каждое слово падало как камень.
— Я просто хочу знать одну вещь.
— Ты её любишь?
Он снова помолчал.
— Не знаю, — наконец сказал он. — Я… запутался. Очень сильно запутался.
Аня посмотрела на него — долго, внимательно. Словно пыталась разглядеть в этом знакомом лице того человека, которого любила двенадцать лет.
— Знаешь, — сказала она, — я всегда думала, что если такое случится, я устрою сцену. Буду кричать, плакать, швыряться вещами. А сейчас… мне просто очень холодно. И очень спокойно.
Она встала.
— Я уеду на несколько дней к маме. Дети уже там. Когда вернусь — мы поговорим. Не сейчас. Не сегодня.
Дима сделал шаг к ней.
— Аня, пожалуйста…
— Нет, — перебила она. — Ты не имеешь права сейчас просить. Ни о чём.
Она прошла мимо него в комнату, достала с антресолей небольшую дорожную сумку. Стала складывать вещи — спокойно, методично.
Дима стоял в дверях и смотрел.
— Я не хочу развода, — сказал он тихо.
Аня не обернулась.
— А я пока не знаю, чего хочу. Но точно знаю, чего больше не хочу. Жить с человеком, который каждый день мне врёт.
Она закрыла молнию.
— Когда захочешь увидеть детей — напишешь. Но только трезво подумай, прежде чем писать.
Она взяла сумку, прошла в прихожую, обулась.
Дима всё ещё стоял в дверях кухни, как будто ноги его приросли к полу.
Аня открыла дверь.
— И знаешь… — она обернулась напоследок, — когда ты сегодня утром говорил мне по телефону, что скучаешь… я тебе поверила. Полностью. До самого дна. Это было самое страшное, что я сегодня узнала.
Она вышла.
Дверь закрылась тихо, почти беззвучно.
На лестничной площадке Аня остановилась. Прислонилась лбом к холодной стене.
А потом, впервые за весь этот бесконечный день, улыбнулась — горько, криво, но всё-таки улыбнулась.
«По крайней мере, — подумала она, — у меня есть дети и мама».
Она вызвала такси и поехала к ним.
А за окном начинался дождь.