Глава 4.
Два дня лил дождь. Для Стаса это были сутки мысленного зуда в четырёх стенах, пахнущих навозом, сеном и безысходностью. Его главным развлечением стало созерцание энергетических потоков. Теперь он не просто видел их — он начал различать полутона. Три шлейфа от сестёр напоминали грязные промокашки, пропитанные чем‑то кислым и тягучим. Особенно выделялся «канал» Анки — тонкий, жёсткий, как проволока, по которому пульсировали капли чего‑то тёмного туда и обратно. Яблоня за окном светилась ровным, утробным теплом, как добрый кот у печки. А та самая «сеть», опутывавшая мир, в его восприятии стала похожа на старую электрическую схему, где некоторые лампочки (как яблоня) горели ярко, а другие (как он сам, например) едва тлели.
На третий день выглянуло солнце, и Маринка вывела их на луг, превратившийся в одно большое болото с элементами садового дизайна. Одноушка, не мудрствуя лукаво, с довольным кряхтением рухнула в самую глубокую лужу, забрызгав всё в радиусе трёх метров, включая глубокомысленно стоявшего Стаса.
«Водные процедуры, — мысленно констатировал он, отряхиваясь. — Видимо, обязательный спа‑ритуал местной элиты».
Когда старая корова, довольная и блестящая, улеглась жевать жвачку на пригорке, Стас решил провести опрос местного населения. Он подошёл и начал выводить копытом на мокрой земле: схематичный лес, стрела и рожица с точкой в лбу.
Одноушка перестала жевать. Её взгляд, полный спокойного всеведения, скользнул по граффити. Затем она медленно поднялась, подошла к краю луга, где росла кривая берёза — идеальный ориентир для самоубийц и поэтов — и ткнула в неё мордой. После этого она издала звук, напоминающий хриплый вздох мудреца, разочарованного в ученике, и легла обратно. Беседа окончена. «Лес. Берёза. Понял? Нет? Ну и ладно».
Стас уже хотел обидеться, как его внимание привлекло тяжелое дыхание с соседнего загона. Там, за низким плетнём, восседал на сырой земле сам Буян — локальный мачо, гора мышц под чёрной шкурой, увенчанная одним целым и одним сломанным рогом. Он смотрел на Стаса не как бык на тёлку, а как заслуженный оперативник на новичка, умудрившегося в первые же дни раскрыть своё прикрытие.
Буян фыркнул. В голове у Стаса возникла настолько чёткая и грубая картинка, что он мысленно отшатнулся: он сам, в своей бывшей человеческой оболочке, в помятой куртке, стоял внутри прозрачного коровьего макета. Дух кривой. Пахнешь городом и порохом.
«Слушайте, — попытался «возразить» Стас, ткнув мордой в сторону леса с его мерзким энергетическим шлейфом. — Видите того урода?»
Буян лениво жевал, переводя взгляд на лес. Его мычание прозвучало как презрительный отрывистый смех. Новая картинка: нечто аморфное и слизистое, присосавшееся к светящейся паутине мира и вытягивающее из неё соки, оставляя после себя серые, безвкусные пустышки. Чувство — глубочайшее гастрономическое отвращение. Паразит. Портит траву. Мутит воду.
«Он ворует сны! — настаивал Стас, изображая сон (закрыл глаза, пошатнулся) и кражу (резкий кивок головой). — И волю!»
Буян утвердительно хрюкнул, и в этот раз его колокольчик — настоящий, медный, размером с суповую тарелку — громыхнул, хотя бык почти не двигался. Потом он посмотрел на яблоню (странно, но с этого места Стас яблоню видел). Его мычание стало задумчивым. Стас увидел яблоню в новом свете: не просто узел сети, а… распределительный щит. Три спеющих яблока были как три накопившихся заряда, готовых либо взорваться, либо стать ключами к чему‑то большему. Толкучка. Шум. Приманивает паразита.
Диалог с быком-философом оставил после себя чувство лёгкого унижения. Серебряная медаль в школе, красный диплом, оперативный опыт, а постигать азы макромироздания приходится, стоя в грязи и обмениваясь мысленными карикатурами с существом, чьи главные интересы — трава и покой.
Возвращались под вечер. Аграфена ждала их у ворот, скрестив руки на груди. Её взгляд, острый как серп, скользнул по заляпанному грязью Стасу и остановился на его глазах.
«Отмыть её, — сказала она Маринке. — Ишь, развезло. И глаза… Смотрит, будто считать умеет. Не по‑божьи».
Перед сном Маринка потянулась к пряжке его ошейника, чтобы снять увесистый медный колокольчик.
— Сниму, а то ночью будешь ворочаться, звенеть, всех перебудишь…
Стас резко отпрянул, потом, поймав её взгляд, он сделал несколько театральных шагов к двери, навострил уши, изобразил позу часового на грани нервного срыва и снова позвенел — уже намеренно, но тихо.
Маринка замерла с протянутой рукой.
— Чтобы… если что, ты мог позвонить? Подать сигнал тревоги?
Стас энергично закивал, от чего колокольчик залился весёлым, но в данных обстоятельствах зловещим перезвоном.
Маринка взглянула на дверь в дом, откуда уже неслось сердитое: «Там чего за шум?! Вечерню отслужили ужо!», и быстро сообразила.
— Тише! Ладно… оставлю. Но ты… ты же не будешь просто так баловаться?
Стас посмотрел на неё с таким неподдельным коровьим благородством, что девушка усмехнулась сквозь страх.
— Спокойной ночи, Рябка. Умная ты моя.
Колокольчик остался на шее. Теперь это был не просто аксессуар. Это была система сигнализации, средство психологического давления (представьте, как в тишину ночи врезается медный звон) и, в крайнем случае, тупое ударное орудие. «Полицейская сирена, версия 1.0», — с мрачным удовлетворением подумал Стас.
Ночью, лёжа на подстилке, он сводил концы с концами. Его оперативная группа: он сам (следователь в теле носителя сигнализации), Маринка (доверенное лицо с доступом на территорию), Одноушка (немой, но мудрый консультант) и Буян (тяжёлая артиллерия с философским уклоном). Объект наблюдения — яблоня. Предполагаемый преступник — некий «паразит», связанный с Анной. Мотив — хищение нематериальных ценностей в особо крупных размерах.
План, зревший в его голове, всё больше напоминал сценарий абсурдного блокбастера: «Операция «Яблочный Сырок»: Копыта против Тьмы».
Он вздохнул, и колокольчик тихо, но отчетливо «дзынькнул». Из темноты соседнего стойла донеслось одобрительное, сонное мычание. Одноушка, кажется, полностью одобряла тактику звукового сопровождения.
«Последняя четверть, — вытащил откуда-то из памяти Стас, глядя на луну в щель между досками. Таящий серп луны сегодня была какой‑то нервный, обвитый липкой энергетической паутиной. — Готовимся к облаве. С громким музыкальным сопровождением». От осознания всей сюрреалистичности этого момента ему вдруг невероятно захотелось просто жевать траву.
Глава 5.
План был хорош. Был. Пока не вмешалась главная помеха любой сыскной работы — человеческая (или, в данном случае, коровья) забывчивость. Во всей суматохе Стас напрочь забыл про тот самый скрученный жгут из травы, перевязанный конским волосом. Находку, от которой за версту «несло» непонятностью и неприятностями. Она по‑прежнему лежала у него под соломой, тихо излучая свою гнилую, стальную энергетику, будто назойливый будильник, который никак не доползёт до сознания.
Вспомнил он о нём совершенно случайно. Ночью, ворочаясь на жёсткой, колкой подстилке, он пытался найти хоть немного удобства для своего непривычного тела. Проблема была не в твердости — к ней уже можно было привыкнуть. Проблема была в единообразии. Всё было соломой: подстилка — солома, пыль в воздухе — от соломы, даже запах — густой, пыльный, соломенный. И среди этой всепоглощающей, монолитной соломенной реальности что-то одно, маленькое и чужеродное, настойчиво кололо ему под ребро.
Это было тоньше, чем просто камешек или сучок. Это был сбой в матрице. Как найти единственную твёрдую, колючую травинку в тюфяке, набитом перьями. Как ощутить под босой ногой на паркете одну-единственную крошку. Его тело, уже настроившееся на тотальную соломенную мягкость и единообразный хруст, с болезненной чуткостью улавливало этот аномальный объект.
И тут его накрыло воспоминание. Не из коровьей памяти, а из его собственной, человеческой. Поздний вечер после многочасового дежурства. Он, Стас Карпов, валится на неубранную кровать, в пижаме, в которой ел чипсы перед телевизором. Хрусткая, острая крошка застревает под лопаткой в мягком матрасе, и это мелкое, бытовое неудобство кажется верхом мучений после тяжелого дня. Он с ворчанием смахивает ее на пол и проваливается в сон…
Контраст между тогдашним миром и нынешним был таким ярким и острым, что он чуть не замычал от тоски. Крошки в постели. Чипсы. Сухая, чистая пижама. Человеческие руки, чтобы почесать бок.
Теперь вместо крошки — этот жгут. Вместо матраса — море соломы, в котором этот жгут был инородным телом, соломой, которая забыла быть мягкой и превратилась в колючий артефакт.
С раздражением, граничащим с яростью, он зарылся мордой в солому, нащупал губами уже знакомый жёсткий пучок и извлек его на свет божий. Он лежал перед ним, ирония судьбы, материализованная в пучке сухой травы: единственная неудобная вещь в мире, состоящем из неудобств.
«Зацепка, — с привычной, профессиональной сухостью отсек эмоции его разум. — Вещдок. Возможно, орудие преступления. Надо изучить. Здесь и сейчас. Потому что кровать с чипсами тебе уже не светит, Карпов. Только это стойло, эта солома, этот жгут и эта задача».
Логика следователя вступила в противоречие с инстинктами коровы. Инстинкты кричали: «Не вздумай! Это гадость! Пахнет порчей и тошнотой!» Логика настаивала: «Экспертиза. Нужно понять состав, свойства. Может, это передатчик? Или ключ, как тот болван знахарь говорил?»
В итоге победила гибридная сущность Стаса Карпова. С глупым, чисто животным любопытством, но с холодным расчётом профессионала, он поддел жгут губами. Консистенция была мерзкой — сухая, колючая трава, пропитанная чем‑то липким. Запах ударил в нос, заставив передёрнуться. «Ладно, — подумал он. — Раз уж взял в рот… может, пожевать? Аккуратно. Для анализа».
Он положил жгут на коренной зуб и осторожно сдавил челюстями.
Мир взорвался.
Не в буквальном смысле. Просто у него во рту, в горле, во всей голове грохнул немой, сухой удар, словно лопнул огромный пузырь тишины. Горький вкус сменился вспышкой странного, металлического жжения, как будто он лизнул контакты батарейки. По телу пробежали мурашки, шерсть на загривке встала дыбом. И самое главное — в горле запершило. Не просто запершило — там что‑то перестроилось, сдвинулось, щёлкнуло.
Стас откашлялся. Звук вышел обычный, коровий — хриплый и глухой.
«Ничего не произошло, — разочарованно подумал он. — Просто гадость какая‑то…»
И тут ему захотелось выругаться. Мысленно. Вслух у него не получалось никогда. Но в этот раз мысль почему‑то рванула наружу, обогнав все запреты. И вместо привычного мычания из его глотки вырвалось нечто среднее между хрипом, сипением и звуком спускаемой бараньей кишки:
— Бл‑р‑р‑р‑жа‑а‑ад‑д‑ска‑а…
Он замер. Одноушка в соседнем стойле перестала жевать. Даже ночные сверчки, кажется, притихли.
«Что это было?!» — пронеслось в панике. И снова, прежде чем он осознал, горловые мышцы сами собой сократились, пытаясь оформить мысль в звук:
— Шшш‑то эт‑т‑т‑о‑о‑о…
Голос. Это был ГОЛОС. Человеческой речи. Точнее, её жуткая, карикатурная пародия.
Проблема была в речевом аппарате. Рот коровы — идеальный инструмент для пережёвывания жвачки и мычания. Но не для членораздельной речи. Главным врагом стал собственный язык. Огромный, мощный, мускулистый, созданный для того, чтобы обхватывать пучки травы. Он лежал во рту, как бесформенный блин, совершенно не желая принимать нужные для артикуляции положения. Звуки выходили густыми, заплетающимися, проглатывающими половину слогов. Губы, толстые и малоподвижные, отказывались чётко выговаривать «б» и «п». Звук «л» превращался в какое‑то влажное «уллль». А «р» вообще давалось с трудом, вырываясь раскатистым, скотинным рыком.
Маринка, спавшая на сеновале прямо над стойлом, скрипнула доской. Стас в ужасе притих. Но язык уже зудел от странного нового чувства, горло чесалось от желания повторить. Он осторожно, шёпотом, который больше походил на шипение испорченного парового клапана, попробовал ещё раз:
— Ма‑а‑рин‑н‑н‑ка‑а…
Наверху грохнуло. Девушка сорвалась с места и, спустя секунду, её бледное, перекошенное от ужаса и недосыпа лицо появилось над перегородкой. Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, в которых читался вопрос: «Мне показалось, или корова ТОЛЬКО ЧТО ПРОШЕПТАЛА МОЁ ИМЯ?»
— Это… это я сплю? — прошептала она.
Стас, понимая, что пути назад нет, собрал всю волю в кулак (вернее, в копыто) и, стараясь артикулировать максимально чётко, просипел:
— Не‑е‑ет. Я гово‑ор‑р‑рю.
Звук «г» вышел гортанным, почти арабским. «Р» снова пророкотало, как приближающийся гром. Фраза в целом прозвучала как заклинание древнего и очень простуженного демона.
Маринка издала тихий визг и отшатнулась, чуть не упав с лесенки. Она смотрела на него, как на привидение. Что, в общем‑то, было близко к истине.
— К‑к‑кто… что ты? — выдавила она.
Стас вздохнул. Вздох вышел громким и скрипучим. Говорить было невероятно трудно и смешно одновременно. Каждая фраза требовала титанических усилий и звучала так, что ему самому хотелось мычать от стыда.
— Ста‑а‑анисла‑ав Карпо‑ов… Следова‑а‑атель… Попал в те‑е‑ло… — он запнулся, подбирая слова, которые сможет выговорить его новый речевой аппарат. — По‑о‑омо‑о‑ги… План е‑есть.
Маринка, дрожа, сползла вниз и прижалась к стойлу. Страх в её глазах постепенно сменялся диким, невероятным изумлением.
— Ты… ты человек? Внутри?
— Да‑а. — Стас кивнул, и колокольчик звякнул, создавая сюрреалистичный аккомпанемент. — Щас ко‑орова. Гово‑орить… т‑т‑трудно. Язык меша‑ает.
Последнюю фразу он выдал с такой искренней, человеческой досадой, сведя глаза как будто пытаясь увидеть свой непослушный язык, торчащий изо рта, что Маринка неожиданно фыркнула. Чем был изданный звук истерикой или смехом, разобрать сложно.
— О господи… — прошептала она, закрывая лицо руками. — Я сошла с ума. Коровы не говорят. Люди в коровах не живут.
— Живу‑ут, — сипло констатировал Стас. — Видишь? Анка… и лесной… Воруют сны. Яблоки… ключ. Надо… мешать.
Произносить сложные термины было адом. «Преступник» могло получиться только как «псь‑стуль-ник». «Энергетический паразит» и вовсе было не осилить. Приходилось упрощать.
Маринка, кажется, начала приходить в себя. Шок сменился жадным, испуганным любопытством.
— Что делать? — спросила она просто.
Стас почувствовал прилив странной, коровье-человеческой гордости. Контакт налажен! Теперь можно было не тыкать копытом в землю, а отдавать приказы. Правда, звучали они примерно так:
— Завтра… к яблони. Ты… руками. Сорвать… не дать. Но… не просто сорвать. Надо… испортить для не‑е‑его. Поняла?
— Как испортить?
Стас задумался. Его новый голосовой аппарат не позволял читать лекции по магическому саботажу.
— Слюна… твоя… и моя. Земля с по‑о‑орога. Смешать. Намазать на яб‑б‑локи. Пе‑е‑ред сбором. Порча… для него. Для нас… нет.
Идея была проста и гениальна, как всё гениальное: создать биомагический «чужеродный» код, используя их с Маринкой смешанные «подписи» (слюну) и элемент дома (землю с порога как символ границы), чтобы магический плод стал «невкусным» для паразита.
Маринка, кивнув, всё ещё не могла оторвать от него взгляда.
— А… а как мне тебя называть? Рябка? Стас… Станислав?
Стас мысленно скривился. Слышать своё имя, произнесённое из коровьих губ собственной, хоть и искаженной, речью — было сюрреалистично.
— Стас… можно, — просипел он. — Но… при сёстрах… молчок! И‑и‑и… хозяйке! Ни слова! Говорить… только тут. Тайно.
— Понимаю, — Маринка кивнула с серьёзностью заговорщика. — Ох, понимаю…
Она вдруг снова фыркнула.
— Прости… просто ты так говоришь… язык у тебя… он везде!
Стас попытался обидеться, но вместо этого издал странный звук — нечто среднее между вздохом и мычанием, который только рассмешил Маринку ещё больше. Его великое обретение речи обернулось комедийным кошмаром с картавым, шепелявым и хриплым голосом. Но это было оружие. Новое, дурацкое, но оружие. И теперь у него был прямой канал связи с агентом на месте.
«Ну, — подумал он, с трудом втягивая непослушный язык обратно. — Теперь операция «Яблочный Сырок» пойдёт под моим прямым, хоть и невнятным, руководством». И от этой мысли стало одновременно страшно и смешно.
(продолжение следует)