«Как снимали советское кино»
Вы не поверите, но на съемочной площадке у Андрея Тарковского пахло не только табачным дымом и дешевым столовским кофе, но и настоящим, осязаемым страхом. Знаете, что самое поразительное? Актеры, которые попадали в его руки, шли к нему как на добровольную голгофу. Они знали, что Андрей Арсеньевич не будет их беречь. Для него актер был не просто исполнителем, а материалом, из которого он выжимал все соки, пока человек не доходил до точки эмоционального невозврата. Чего уж греха таить, Тарковский был гениальным тираном, и сегодня я расскажу вам, какой ценой доставались те самые кадры, от которых у нас до сих пор замирает сердце.
Как Бурляев чуть не лишился рассудка в грязи Владимирской области
Начнем с Иваново детство. Коля Бурляев был тогда совсем мальчишкой, но Андрей Арсеньевич относился к нему как к взрослому солдату. Вы только представьте: холодная осень, ледяная вода, грязь, которая забивается в уши и рот. Юный Коля должен был бежать по болоту, падать, захлебываться. Ассистенты пытались подложить под воду маты, чтобы ребенку было не так больно, но Тарковский, увидев это, пришел в ярость.
– Уберите эту бутафорию! – кричал мастер. – Мне нужно, чтобы он боялся по-настоящему! Чтобы он чувствовал, как эта жижа тянет его на дно!
И Коля чувствовал. Знаете, что самое страшное? В одном из дублей он действительно начал тонуть. Сапоги наполнились водой, одежда потянула вниз. Мальчик кричал, а камера продолжала снимать. Андрей Арсеньевич получил тот самый взгляд загнанного зверя, который стал визитной карточкой фильма. Позже Бурляев вспоминал, что после смены он часами сидел у костра, не в силах вымолвить ни слова, а его гонорар за роль составил всего несколько сотен рублей. Но разве можно измерить деньгами то, что из тебя вытащили душу?
Трагедия Сталкера: почему Зона убивала по-настоящему
Если вы думаете, что работа над Сталкером была просто прогулкой по заброшенной Эстонии, то вы глубоко ошибаетесь. Это было медленное самоубийство. Съемки проходили под Таллином, рядом с целлюлозно-бумажным комбинатом и старой электростанцией. Вода в реке была желтой от химикатов, а в воздухе стоял тяжелый, сладковатый запах кислоты.
Казалось бы, зачем лезть в это пекло? Но Тарковскому нужна была именно такая фактура — мертвая, гниющая природа. Александр Кайдановский, наш главный Сталкер, неделями лежал в этой ядовитой воде. Николай Гринько и Анатолий Солоницын не отставали.
– Андрей, у нас кожа чешется и глаза слезятся, – жаловались актеры.
Но мэтр только отмахивался. Знаете, что самое горькое? Почти вся съемочная группа этого фильма ушла из жизни преждевременно от онкологии. Солоницын, Кайдановский, сам Тарковский, его жена Лариса. Зона не отпустила их. За этот адский труд Кайдановский получил около 500 рублей в месяц — обычная ставка актера первой категории. Но какой ценой! После съемок Александр долго не мог прийти в себя, он говорил, что Тарковский выпил из него все жизненные силы, оставив лишь пустую оболочку.
Андрей Рублев: обет молчания Анатолия Солоницына
Анатолий Солоницын был любимцем Тарковского. Его альтер-эго. Ради роли иконописца Солоницын пошел на то, что современным актерам кажется безумием. Чтобы голос Рублева в финале звучал надтреснуто, по-настоящему сорванным после долгого молчания, актер... замолчал на несколько месяцев.
Вы не поверите, но он общался со съемочной группой только жестами. Даже дома, с семьей. А за несколько дней до съемок финальной сцены Солоницын начал пить ледяную воду и кричать в подушку, чтобы физически повредить связки. Чего уж греха таить, когда он наконец заговорил в кадре, у оператора Вадима Юсова пошли мурашки по коже. Это не была игра. Это была физическая боль человека, который заново учится произносить звуки.
Тарковский требовал достоверности во всем. Помните сцену, где на Рублева выливают горячую смолу? Солоницын стоял под этим потоком, и хотя смола была бутафорской, она была горячей, чтобы шел пар. Один из ассистентов случайно плеснул больше, чем нужно, и Анатолий получил реальный ожог. Он даже не шелохнулся. Он знал: если сорвет дубль, Андрей Арсеньевич его не простит.
Зеркало: почему Маргарита Терехова рыдала за кадром
Работа над Зеркалом стала для Маргариты Тереховой настоящим испытанием на прочность. Тарковский хотел, чтобы она играла не роль, а его собственную мать. Это было психологическое насилие в чистом виде. Он постоянно провоцировал ее, доводил до слез, заставлял часами сидеть на заборе, ожидая того самого освещения, которое ему привиделось во сне.
– Андрей, я больше не могу, я сейчас упаду, – шептала Терехова, просидев три часа на узкой перекладине.
– Сиди, Рита. Нам нужно дождаться облака, – спокойно отвечал он, попивая чай.
Самый известный случай — это сцена с петухом. По сценарию героиня должна была отрубить голову птице. Терехова, человек тонкой душевной организации, наотрез отказалась. Был жуткий скандал. Маргарита Борисовна кричала, что она актриса, а не мясник. Тарковский молчал, смотрел на нее своим тяжелым взглядом и в итоге добился такого состояния истерики и опустошения, которое ему и было нужно для кадра. В фильм вошел момент, где она просто держит этого петуха, но в ее глазах — такая бездна отчаяния, которую невозможно сыграть, ее можно только прожить.
Ностальгия: девять минут между жизнью и смертью Олега Янковского
Когда Тарковский снимал Ностальгию в Италии, он уже был тяжело болен, но требовал от Олега Янковского невозможного. Знаменитая сцена с горящей свечой, которую герой несет через высохший бассейн. Знаете, сколько времени она длится? Почти девять минут одним планом.
Для Янковского это были самые длинные девять минут в жизни. Андрей Арсеньевич поставил задачу: свеча не должна погаснуть. Если она гаснет — всё, дубль насмарку, начинаем сначала. Янковский проходил этот путь десятки раз. Его пальцы были обожжены воском, ноги сводило от напряжения, а лицо застыло в маске предельной концентрации.
– Олег, ты должен нести не свечу, ты должен нести свою жизнь, – говорил ему Тарковский.
В какой-то момент Янковский почувствовал, что он действительно на грани обморока. Воздух в бассейне застоялся, жара давила на виски. Когда он наконец донес этот огонек и поставил его на край, он просто рухнул на колени. Тарковский подошел, молча обнял его и сказал:
– Теперь ты понял, что такое вечность.
Жертвоприношение: когда сгорает всё, включая надежду
Последний фильм Тарковского снимался в Швеции. И снова жертвы. Для финальной сцены был построен настоящий дом, который должен был сгореть дотла. Это была сложнейшая техническая задача. Собрали лучшие камеры, выставили свет. И вот — дом подожгли, Эрланд Юзефсон бегает вокруг, играет безумие. И тут... камеру заклинило. Пленка встала.
Дом сгорел, а кадра нет. Вы можете себе представить состояние Тарковского? Он, уже смертельно больной, рыдал как ребенок. Продюсеры были в ужасе: на постройку нового дома нужны были огромные деньги, которых в бюджете не осталось.
Но магия Тарковского была такова, что актеры и группа скинулись своими гонорарами, нашли спонсоров и за несколько дней выстроили новый дом. Юзефсон, которому было уже за шестьдесят, снова бегал по пепелищу, падал в грязь, рвал на себе одежду. Это было коллективное жертвоприношение великому искусству. Актеры работали бесплатно, лишь бы мастер смог закончить свое последнее слово.
Зачем они это делали
Знаете, я часто думаю: стоило ли оно того? Стоили ли эти кадры подорванного здоровья, седых волос и разрушенных нервных систем? Честно говоря, если спросить любого из актеров Тарковского, ответ будет один: Да.
Они не просто снимались в кино. Они участвовали в создании другой реальности. Тарковский давал им шанс прикоснуться к чему-то вечному, чего не было в повседневном советском быту с его очередями за колбасой и собраниями парткома. Да, он был жесток. Да, он ломал их через колено. Но он делал их бессмертными.
Когда мы сегодня смотрим на лицо Солоницына в Андрее Рублеве или на глаза Тереховой в Зеркале, мы видим не актерскую игру. Мы видим человеческий дух, обнаженный до предела. И в этом, наверное, и заключается главная тайна советского кино того времени. Оно делалось не ради денег — гонорары были смешными по мировым меркам. Оно делалось ради того, чтобы оставить след на песке вечности.
Время летит, и многих из тех, о ком я сегодня рассказал, уже нет с нами. Но их боль, их пот и их слезы остались на пленке. И каждый раз, когда мы нажимаем кнопку Play, мы заставляем их снова и снова проходить этот путь. Наверное, это и есть настоящая цена гениальности.
А как вы считаете, имеет ли право режиссер так истязать актеров ради высокого искусства, или человеческая жизнь и здоровье важнее любого, даже самого гениального кадра?