Есть в жизни две вещи, которые невозможно “обсудить”: погоду и кота. Погода хотя бы иногда слушает прогноз. Кот не слушает никого — он сам прогноз.
Наш кот Барсик (имя, конечно, обманчивое: в нём нет “-ик”, там чистый “Барс”) долгое время жил прилично, как воспитанный жилец: спал где-нибудь сбоку, на пледе, на подоконнике, иногда — на стуле, как человек, который временно занял место, но готов освободить по первому требованию. Мы расслабились. Мы поверили, что у нас кот “с характером, но понятный”.
Это была наша первая ошибка.
Потому что коты — существа с очень тонкой психологией: они терпят ваши иллюзии ровно до того момента, пока не решат, что пора взрослым стать вам.
В один обычный вечер я пришёл домой, как приходят взрослые люди: усталый, голодный и уверенный, что сейчас заслужил кровать. И вот я открываю дверь спальни… и вижу картину, которую обычно рисуют на гербах монархий.
Барсик лежал в центре нашей кровати. Не сбоку. Не “рядом”. Не “на краешке”. А именно в центре — на самой высокой точке матраса, распластавшись как морская звезда, только с выражением лица “я тут родился”.
Жена (у меня дома она зовётся “Катя”, но иногда — “премьер-министр”) стояла в дверях с одеялом в руках и смотрела на кота так, будто перед ней сидит налоговая.
— Он… опять? — тихо спросила она.
— Он… уже, — ответил я таким же голосом, каким обычно сообщают: “у нас протечка” или “нам повысили тариф”.
Барсик не шевельнулся. Он даже не открыл глаза полностью. Он слегка приподнял одно веко — ровно настолько, чтобы дать понять: “Да, вы пришли. Да, я вас заметил. Нет, это ничего не меняет”.
Катя вдохнула, как человек, который собирается действовать цивилизованно:
— Барсик, солнышко… ну-ка, иди на своё место.
Кот открыл второй глаз. Посмотрел. И снова закрыл оба. Это было не “не слышу”. Это было “слышу, но не считаю нужным реагировать”.
Я подошёл ближе и осторожно хлопнул ладонью по матрасу рядом.
— Барс. Давай по-хорошему.
В ответ кот… перевернулся на спину и показал живот. Но показал не “гладь меня”. А как показывают охранную грамоту: мол, вот вам документ — “я нахожусь в состоянии полного комфорта, не мешайте”.
Катя шепнула:
— Он издевается?
— Нет, — сказал я. — Он устанавливает власть.
Понимаете, коты не захватывают территорию резко. Они действуют как опытные политики: сначала садятся “на минутку”, потом “на чуть-чуть”, потом “мы тут всегда так сидели”, а потом вы просыпаетесь и обнаруживаете, что вы — оппозиция на собственном диване.
Мы пытались идти правильным путём. Переговорным.
Первый раунд был дипломатическим: ласка, уговоры, нежный тон. Барсик выдержал его спокойно. Он просто делал вид, что мы говорим не с ним, а с мебелью.
Второй раунд был тактическим: приманки. Катя принесла его любимую игрушку — мятный мышонок, который пахнет так, будто в него вселился травяной шаман.
— Смотри, мышка! — сказала она.
Барсик даже ухом не повёл. На его лице читалось: “Мышка? На моём троне? Вы не понимаете, с кем разговариваете”.
Третий раунд был уже почти ультимативным. Я аккуратно взял кота под грудь и попытался приподнять.
Барсик не сопротивлялся как собака (собаки сопротивляются честно). Барсик сопротивлялся унижением. Он мгновенно стал тяжёлым, как судьба. Вы когда-нибудь поднимали кота, который решил стать бетонной плитой? Это физика, которая ломает вам самооценку.
— Он весит как мешок с картошкой, — прошептала Катя.
— Он весит как чувство вины, — уточнил я.
Я поднял его сантиметров на пять — и Барсик вдруг издал звук. Не “мяу”. Не “шип”. А такой низкий, обиженный, почти человеческий: “ммррр”.
Это был не протест. Это был судебный иск.
Я опустил.
Катя посмотрела на меня с выражением: “Ты же ветеринар. Должен уметь”.
— Я ветеринар, — сказал я. — А не переговорщик с абсолютной монархией.
Мы решили действовать системно. Раз уж кот решил, что кровать — трон, надо создать условия, чтобы трон стал менее привлекательным. И вот тут, как всегда, начались советы “из народа”. От знакомых, соседей, интернетов и мудрых людей, которые никогда ничего не пробовали, но знают.
Совет №1: “Купите коту домик”.
Мы купили. Домик был такой красивый, что я сам бы там жил: мягкий, высокий, с крышей, как у коттеджа. Барсик подошёл, понюхал… и сел рядом. Смотрел минуту. Встал. Ушёл.
— Ему не нравится? — спросила Катя.
— Ему нравится, — сказал я. — Просто домик — это “для кота”. А кровать — это “для вас”. Он забирает не место. Он забирает значение.
Совет №2: “Постелите фольгу. Коты не любят фольгу”.
Мы постелили. Вечером Барсик пришёл, увидел фольгу, остановился, задумался… и просто лёг на неё. На секунду у него дёрнулась лапа, потому что фольга, конечно, прохладная и шуршит, но он выдержал. Он победил не нас. Он победил идею.
Он посмотрел на нас взглядом: “Ещё варианты?”
Совет №3: “Не пускайте в спальню”.
Это, конечно, звучит сильно — как “не впускайте кризис”. Но у нас спальня не сейф. Дверь закрыть можно, но кот — это существо, которое считает закрытую дверь личным оскорблением.
Первую ночь мы закрыли дверь. Барсик тихо подошёл и начал царапать. Не истерично. Ритмично. Как метроном.
Скррр — пауза — скррр — пауза.
Через десять минут Катя сказала:
— Он будет так всю ночь.
Через пятнадцать минут я сказал:
— Я буду так всю жизнь.
Через двадцать минут дверь открылась. Барсик вошёл, не глядя на нас, как человек, который выиграл суд. Зашёл на кровать и лёг в центр. И сделал это особенно медленно, чтобы мы поняли: “Компромисс найден”.
Тогда Катя предложила “переговоры”. Прямо так и сказала:
— Давай устроим переговоры. По-настоящему. Мы же взрослые люди.
Мы сели на край кровати. Барсик лежал в центре. Сцена была комическая: два человека и кот — как семейная терапия, только терапевт молчит и демонстративно умывается.
— Барсик, — сказала Катя. — Это наша кровать. Нам надо спать. Давай договоримся: ты спишь у ног. Или на своём пледе. Или на подушке рядом. Но не в центре.
Барсик повернул голову и посмотрел на Катю. Потом посмотрел на меня. И сделал медленное “мяу” — короткое, уверенное. Оно переводилось как: “Нет”.
— Он отказал, — сказал я.
— Он даже не слушает аргументы, — возмутилась Катя.
— Он слушает, — сказал я. — Просто у него другая конституция.
И тут, как в любом переговорном процессе, случилась эскалация. Потому что когда у людей заканчиваются слова, они начинают использовать методы.
Катя попыталась осторожно подвинуть кота в сторону. Барсик не шипел. Он просто растянулся ещё шире. Как будто сказал: “Вы не туда давите”.
Я попытался придвинуть одеяло. Барсик положил на него лапу. Лапа была тёплая и очень спокойная. Это был не захват. Это был документ: “Одеяло также входит в состав трона”.
Катя тяжело вздохнула:
— Пётр… мы проигрываем коту.
— Мы проигрываем не коту, — сказал я. — Мы проигрываем его стратегии.
Потому что стратегия Барсика была идеальна. Он не нападал, не кричал, не устраивал сцен. Он просто занимал центр — и заставлял нас самим бегать вокруг, как планеты.
В итоге мы легли спать… по краям. С двумя взрослыми телами, аккуратно уложенными так, чтобы не потревожить “правителя”. И знаете, что самое унизительное? Нам было неловко.
Не коту. Нам.
— Я чувствую себя гостем, — шепнула Катя.
— Я чувствую себя подданным, — шепнул я.
Барсик храпел. Тихо. Уверенно.
На второй день он закрепил успех. Утром, когда я проснулся, кот лежал уже не просто в центре. Он лежал на моей подушке. Голова на подушке, лапы раскинуты, хвост — по диагонали. Вид был такой, будто он только что подписал указ.
Я поднялся, пошёл чистить зубы и увидел своё отражение: взрослый мужчина, ветеринар, который много видел… и который уступил подушку коту.
Умываясь, я понял главное: кот не делает это “назло”. Коты вообще редко делают “назло”. Это человеческое. Коты делают “как правильно” по своей логике.
А логика у Барсика была проста: кровать — самое тёплое, самое пахнущее нами, самое стабильное место. Там мы уязвимы, сонные, мягкие. Значит, там и должна быть власть. Власть всегда стремится туда, где люди беззащитны.
К вечеру мы решили зайти с другой стороны: создать коту альтернативный “трон”. Не домик. Не плед на полу. А что-то равноценное.
Мы поставили рядом с кроватью высокий кошачий комплекс. На самую верхнюю полку положили наш старый свитер. Включили тёплый свет. Положили игрушку. Сделали всё, чтобы это выглядело как VIP-ложа.
Барсик подошёл. Посмотрел. Понюхал свитер. Задумался. И впервые за два дня я увидел в нём сомнение.
“Может быть”, — читалось в его взгляде. — “Может быть, вы всё-таки понимаете, как со мной”.
Он запрыгнул на комплекс. Сел. Окинул комнату взглядом. Поза была королевская. Я даже выдохнул.
— Сработало! — прошептала Катя.
Барсик посидел минуту. Потом медленно спрыгнул. Подошёл к кровати. Запрыгнул… и лёг в центр.
То есть он не отказался от комплекса. Он просто дал понять: “Комплекс — хорошо. Но трон — трон”.
После этого мы перестали “бороться”. Мы перешли в стадию принятия. Это как с возрастом: сначала ты воюешь с морщинами, потом покупаешь хороший крем и перестаёшь орать на зеркало.
Мы приняли, что кот будет в кровати. Но решили хотя бы ввести правила. Например: “не в центре”. Или “не на подушке”. Или “хотя бы не поперёк”.
Катя даже написала на бумажке: “ДОГОВОР”. Хотела повесить на холодильник. Я сказал: не надо. Кот не читает бумажки. Кот читает слабости.
И всё бы ничего, если бы на третий вечер Барсик не сделал финальный ход.
Мы легли спать. Он занял центр. Мы — края. Всё, как обычно. И тут кот вдруг поднялся, подошёл к Кате… и лёг ей на грудь. Ровно так, как ложатся коты, когда считают человека своим. Не “любят” (любовь у котов сложнее). А “присваивают”.
Катя замерла.
— Он меня… задушит, — прошептала она.
— Он тебя… коронует, — сказал я.
Барсик устроился удобно и начал мурлыкать. Мурлыкание было не про нежность. Оно было про порядок. Про то, что теперь всё правильно: кот — в центре системы, человек — под ним, мир — на местах.
И вот тогда мы окончательно проиграли переговоры. Потому что против мурлыканья у человека нет аргументов. Особенно ночью, особенно когда ты устал, и особенно когда кот вдруг оказывается тёплым, живым и почему-то очень нужным.
Я лежал рядом и думал одну вещь: в каждой семье должен быть кто-то, кто напоминает, что “главное” — это не то, что вы решили, а то, что действительно работает.
Кот работает так: он берёт себе лучшее место не из жадности, а из уверенности. И этой уверенности у людей часто нет. Мы сомневаемся, выбираем, уступаем, объясняем. Кот просто ложится в центр и говорит всем своим видом: “Так будет правильно”.
Наутро Катя сказала:
— Я не хочу признавать, но… с ним как-то спокойнее.
— Конечно, — кивнул я. — Он же взял на себя ответственность за нашу кровать.
— И что теперь? — спросила Катя. — Так и будем?
Я посмотрел на Барсика. Он сидел на подоконнике, умывался и был абсолютно доволен миром. Потом он повернул голову, посмотрел на нас и медленно моргнул.
Это было его официальное заявление: “Да”.
Мы купили вторую подушку. Купили большое одеяло. И научились спать так, чтобы уважать кота и не ненавидеть друг друга. Это, между прочим, и есть настоящая семейная терапия: не победить, а настроиться.
А Барсик… Барсик продолжал спать в центре. Иногда он снисходил до компромисса и уходил к ногам. Но только тогда, когда считал нужным. Не потому что мы “договорились”. А потому что он великодушный правитель.
И знаете, что самое смешное? Через пару недель я поймал себя на мысли, что мне нравится его трон.
Потому что если в центре кровати лежит кот, значит, в доме есть кто-то, кто уверен: всё под контролем. Пусть даже этот “кто-то” весит четыре с половиной килограмма и пахнет рыбой.
Мы устроили переговоры. Проиграли.
Зато приобрели короля.