Таня вышла через служебный вход супермаркета, поправила на плече лямку старенькой сумки и глубоко вдохнула морозный февральский воздух. После смены в магазине всегда хотелось одного — выветрить из головы бесконечный писк сканера, запах выпечки и вид уставших покупателей, которые спешат домой.
На часах было два часа дня. Её утренняя смена закончилась.
Таня медленно брела вдоль проспекта Энгельса. Мимо с шумом проносились машины, громыхал трамвай, спешили люди, укутанные в шарфы до самых глаз. Район Проспекта Просвещения жил своей шумной, муравейной жизнью, но Таня давно научилась отключаться от этого гула.
Ей нужно было пройти положенные десять тысяч шагов. Это было её маленькое правило, единственная забота о себе, которую она могла позволить бесплатно.
Сидеть за кассой по восемь-десять часов было тяжело: спина ныла, ноги отекали, а к вечеру в голове стоял такой туман, что она с трудом вспоминала пин-код от собственной карты. Поэтому прогулки стали ритуалом.
Она жила неподалёку, на улице Есенина, в крохотной съёмной «однушке» с видом на серую панельку напротив. Денег кассира хватало впритык: отдать за аренду, купить проездной, заплатить коммуналку. На еду оставалось совсем немного — макароны, курица по акции, яблоки.
Но на ком Таня никогда не экономила, так это на Снежке.
Белый пушистый кот с разными глазами — один голубой, другой янтарный — ждал её дома. Он был единственным существом, которое встречало её по вечерам радостным мурлыканьем, терлось о ноги и согревало своим теплом, когда батареи в квартире едва теплились.
Таня свернула с шумного проспекта во дворы, чтобы срезать путь и немного побыть в тишине. Снег под ногами был утоптан тысячами подошв до состояния ледяной корки, присыпанной песком, поэтому идти приходилось осторожно, мелкими шажками.
Она знала эти дворы наизусть. Здесь прошло её детство, здесь каждый угол, каждая парадная и каждая качель напоминали о времени, когда всё было по-другому.
Двадцать лет назад её жизнь раскололась надвое.
Тане тогда исполнилось пятнадцать. Трудный возраст, когда кажется, что весь мир настроен против тебя, а родители — это вечные столпы, которые никогда не рухнут. Но они рухнули.
Мама ушла внезапно.
В то время мама работала директором школы номер 518. Она была статной, ухоженной женщиной, всегда пахла дорогими духами, носила строгие костюмы и туфли на каблуках. В доме всегда был достаток, пока мама была рядом.
А папа... Папа был простым работягой. Он трудился на молочном заводе в промзоне Парнас, приходил домой уставший, пахнущий свежим молоком. Он был тихим, немного слабовольным, но добрым человеком, который души не чаял в дочери и жене.
Мама нашла другого. Какого-то бизнесмена, яркого, с деньгами и обещаниями красивой жизни. Она просто собрала чемоданы в один вечер и сказала, что не может оставаться в этой серости, что достойна большего.
Таня до сих пор помнила тот вечер: растерянный взгляд отца, его опущенные плечи и резкий запах на кухне.
После ухода мамы жизнь резко изменилась. Денег стало не хватать. Отец старался, брал дополнительные смены на заводе, но его зарплаты едва хватало, чтобы одеть Таню и накормить.
Она помнила, как донашивала старые куртки, как стыдно было в школе, когда одноклассницы обсуждали новые телефоны, а у неё был старый кнопочный «кирпич». Но она никогда не упрекала отца. Они держались друг за друга, как могли.
Мама не звонила. Не писала. Просто исчезла, вычеркнула их из своей новой, счастливой жизни.
Таня остановилась, почувствовав, как сводит икру. Она прошла уже прилично, приложение в телефоне наверняка насчитало тысяч семь шагов.
Ноги сами привели её на старую детскую площадку. Когда-то здесь стояла деревянная горка в виде замка, с которой Таня любила скатываться зимой, а мама ловила её внизу. Теперь замка не было, вместо неё поставили типовой пластиковый городок ярких, почти люменисцентных цветов.
Таня подошла к скамейке, смахнула перчаткой снег и присела. Ей нужно было перевести дух.
Она достала из сумки бутылку с водой, сделала глоток. Вода была ледяной, от неё сразу стало холоднее, но пить хотелось сильно.
Вокруг было тихо. Детей на площадке не было — все ещё в садиках или уже дома обедают. Только ветер посвистывал в голых ветвях тополей да каркала ворона на крыше трансформаторной будки.
Таня сидела и смотрела на пустые качели, которые слегка раскачивались от ветра.
Почему она пришла именно сюда? Может, потому что сегодня была какая-то особенная тоска внутри. Иногда ей казалось, что она повторяет судьбу отца — такая же тихая, незаметная жизнь, работа от звонка до звонка, одиночество. Только у отца была она, Таня. А у Тани был только кот.
В дальнем конце площадки, у входа в арку между домов, появилась фигура.
Человек шёл медленно, странно сгибаясь вперёд, будто нёс на плечах невидимый тяжёлый груз. Походка была шаркающей, неуверенной.
Таня сначала подумала, что это какая-то старушка идёт из магазина, но сумок в руках у прохожей не было. Женщина была одета в пуховик неопределённого тёмного цвета, который явно знавал лучшие времена, и вязаную шапку, натянутую почти на брови.
Таня невольно напряглась. В таких дворах всякое бывает, мало ли кто бродит днём.
Женщина приближалась. Она шла прямо к скамейке, где сидела Таня, но смотрела не на неё, а куда-то под ноги, внимательно изучая ледяные колдобины.
Поравнявшись со скамейкой, женщина остановилась, чтобы перевести дыхание. Она подняла голову, и их взгляды встретились.
Таня замерла, не донеся бутылку с водой до рта.
Глаза.
Эти глаза она узнала бы из тысячи. Серо-зелёные, с тёмным ободком вокруг радужки. Глаза, которые смотрели на неё с фотографий в старом альбоме, который отец так и не выбросил, хотя и спрятал на антресоли.
Но всё остальное...
Лицо женщины было покрыто глубокими морщинами. Кожа, когда-то гладкая и ухоженная, стала серой, пергаментной. Губы потрескались от мороза. Из-под шапки выбивались абсолютно седые, сухие пряди.
Этой женщине можно было дать лет семьдесят, не меньше. Но Таня знала: маме сейчас всего пятьдесят пять.
Они смотрели друг на друга несколько бесконечных секунд. Время будто сгустилось, звуки города исчезли, остался только стук сердца в висках.
Женщина моргнула, её рот приоткрылся. В глазах мелькнуло недоверие, потом страх, потом какая-то безумная надежда.
— Танечка? — голос был хриплым, надтреснутым, совсем не похожим на тот уверенный командный голос директора школы.
Таня не могла пошевелиться. Ей хотелось вскочить и убежать, спрятаться, сделать вид, что это ошибка. Но ноги будто приросли к промёрзшей земле.
— Танечка... Это я, — женщина сделала неуверенный шаг вперёд, протянула руку в штопаной варежке, но тут же отдёрнула её, боясь коснуться. — Твоя мама.
Слово «мама» повисло в холодном воздухе, как облачко пара.
В голове у Тани пронеслись воспоминания. Хлопнувшая дверь двадцать лет назад. Запах из бутылки. Папина спина на кухне. Её собственные слёзы в подушку, когда она ждала звонка на день рождения, на выпускной, на поступление в техникум. Звонка, которого не было.
— Я знаю, — выдавила из себя Таня. Голос прозвучал чужим, деревянным.
Мама ссутулилась ещё сильнее, словно ожидала удара.
— Прости меня, Танечка! — она вдруг всхлипнула, лицо её исказилось. — Я знаю, что не имею права... Я во всём виновата!
Она начала говорить быстро, сбивчиво, глотая слова, будто боялась, что Таня сейчас уйдёт и не дослушает.
— Ты помнишь, когда я ушла... Я думала, что иду в сказку. Он обещал мне золотые горы, бизнес, путешествия. Я поверила, дура старая, поверила...
Мама вытерла нос варежкой.
— Он обманул меня, Таня. Через полгода оказалось, что на мне висят огромные кредиты. Он оформил всё на меня, подсунул бумаги, а я подписала не глядя. А сам исчез. Испарился с деньгами.
Таня слушала, и внутри у неё всё холодело. Она представляла маму где-то на курортах, в шелках и золоте, а реальность оказалась страшнее любых фантазий.
— Ко мне пришли коллекторы. Забрали всё, что было. Квартиру, машину... Я боялась возвращаться к вам, боялась, что эти люди придут и к папе, и к тебе.
Мама опустила глаза.
— Я почти двадцать лет отрабатывала долги. Работала уборщицей, посудомойкой, сиделкой. Бралась за всё, спала мало. Жила в общежитиях, в каморках. Стыдно было, Таня. Так стыдно.
Она подняла взгляд на дочь. В её глазах стояли слёзы, но они не текли, а застыли в уголках, делая взгляд ещё более грустным.
— Видишь, Танечка, что со мною теперь стало? За то, что бросила вас, за гордыню мою... Я ведь даже не знала, жив ли папа. Жива ли ты. Просто ходила сюда иногда, в этот двор. Вдруг увижу.
Таня смотрела на эту женщину. На её стоптанные дешёвые сапоги, на дрожащие руки, на седину.
Внутри должна была подняться злость. Она имела полное право не любить. За детство, за отца, который так и стерпел того случая. За свою одинокую жизнь, в которой приходилось рассчитывать каждую копейку.
Но злости не было.
Была только огромная, щемящая жалость. Перед ней стояла не коварная предательница, а сломленный жизнью человек. Чужой и одновременно такой родной родной.
По щеке Тани скатилась слеза, согревая холодную кожу. За ней вторая.
— Папы нет, — тихо сказала Таня. — Пять лет назад...
Мама закрыла лицо руками и беззвучно затряслась. Её плечи ходили ходуном под старым пуховиком. Она не вопила, плакала тихо, как плачут люди, которые привыкли, что их горе никому не интересно.
Таня медленно поднялась со скамейки. Она подошла к матери вплотную. От женщины пахло не дорогими духами, как раньше, а стиральным порошком, сыростью и старостью. Забытый, но такой знакомый запах родного человека пробивался даже сквозь это.
Таня обняла её. Неловко, через толстый пуховик, прижала к себе.
Мама замерла на секунду, а потом обняла в Таню изо всех сил, уткнулась лицом в плечо её куртки и зарыдала уже в голос.
Они стояли посреди пустой детской площадки. Вокруг ходили редкие прохожие, кто-то с осуждением, кто-то с любопытством поглядывал на двух женщин, одна из которых рыдала в объятиях другой.
Пошёл снег. Крупные, пушистые хлопья медленно кружились в воздухе, оседали на серых волосах матери, на чёрных ресницах Тани, на капюшонах, укрывая черноту двора чистым белым покрывалом.
Они стояли так несколько минут, не разжимая объятий. Таня чувствовала, как дрожит под её руками мама, и понимала, что не сможет сейчас развернуться и уйти.
Какая бы ни была обида, она не могла оставить её здесь, на морозе.
— Пойдём, — сказала Таня, когда мама немного успокоилась. — Пойдём ко мне. Я тут недалеко живу, на Есенина.
Мама отстранилась, вытирая лицо варежками. Она выглядела испуганной.
— Нет-нет, Танечка, что ты... Я не могу. У тебя своя жизнь, я не хочу мешать, я просто...
— Пойдём, — твёрдо повторила Таня, беря её под руку. — Чай попьём. Согреешься. У меня кот есть, Снежок. Тебе понравится.
Мама посмотрела на неё с недоверием, боясь поверить в то, что её не прогоняют. Потом робко кивнула.
— Хорошо. Спасибо, доченька.
Они пошли прочь с детской площадки. Таня держала маму под руку, чувствуя, как та опирается на неё, и подстраивала свой шаг под её шаркающую походку.
Им было что обсудить. Двадцать лет молчания не исчезнут за один вечер, и боль не пройдёт сразу. Но сейчас, шагая по заснеженному двору к своему дому, Таня чувствовала странное облегчение.
Будто тяжёлый камень, который она носила все эти годы, наконец-то спал.
Дома их ждал кот с разными глазами и горячий чай на маленькой кухне. И, может быть, начало чего-то нового, на что у них обеих ещё оставалось время.
Подписывайтесь на канал!