«Я до сих пор помню Сашин запах, когда первый раз взяла его на руки. Он пах несчастьем. Он был какой-то замороженный, не мог разговаривать, в приюте его называли Маугли… С каждым разом расставаться было всё сложнее и сложнее. Однажды, когда мне нужно было уезжать, он сорвался в рев», — так Елена Бондаренко вспоминает посещение приюта.
Елена усыновила сына в 40 лет, будучи не замужем. Об опыте приемного родительства, его сложностях и радостях читайте в нашем материале.
Елена — преподаватель немецкого языка в университете. В свои 40 лет она поняла, что ее профессиональная карьера сложилась, бытовые условия хорошие, а вот подходящего мужчину для того, чтобы создать семью и растить детей, она не встретила. И тогда Елена решает усыновить ребенка.
— Где-то за год до этого я стала прихожанкой монастыря, — делится она. — До этого я очень редко ходила в храм, только по большим праздникам. Кто-то из моих знакомых рассказывал, что есть монастырь в Новинках, но никаких подробностей я не знала. При этом было ощущение, что мне обязательно нужно туда попасть. И вот я приехала и осталась. Мне очень нравится наш монастырь. Здесь чудесные священники и прихожане.
Когда ты только воцерковляешься, у тебя воодушевление по отношению ко всему окружающему миру. И в определенный момент я поняла, что по всем жизненным параметрам готова к тому, чтобы подумать над усыновлением ребенка. Возникло чувство какого-то внутреннего переполнения, переизбытка положительных эмоций, как будто во мне есть очень много тепла и любви. Больше, чем мне надо. И я могу направить их на того, кому это нужно.
Я поняла, что если на данный момент не могу создать свою семью, то могу помочь какому-то ребенку эту семью приобрести.
И тогда Елена пошла на подготовительные курсы для усыновителей. Конечно, предпочтительная форма усыновления — когда у ребенка будет папа и мама. Поэтому Елене нужно было ответить на вопрос, есть ли в ее окружении мужчина, способный стать примером для ребенка. На роль такого человека идеально подходил ее отец.
— Я достаточно легко прошла подготовку. В моем окружении было очень много поддержки — сестра, друзья. И вот, когда на руках был документ о том, что я имею право выбирать ребенка, у меня наступил кризис. Мне вдруг пришло осознание, что я все-таки одна: а вдруг случится, что я сильно заболею — кто будет заботиться о ребенке? А еще я не понимала, как можно выбрать ребенка. Это же не магазин, где ты покупаешь продукты или вещи. И в этом кризисе никак не могла сделать следующий шаг.
Елена взяла еще время, чтобы «дозреть». И наступил момент, когда она поняла, что готова.
— Ну вот, есть мальчик. Ну вы же мальчика не хотите? — спросила сотрудница центра усыновления у Елены, когда они вместе листали альбом с анкетами детей.
— Подождите, почему я не хочу мальчика? — ответила Елена.
Перед усыновлением у нее не было никакого желаемого образа ребенка. Она не знала, каким будет его пол, возраст, внешность. Она знала только, что не готова уходить в декрет, так как ей нужно работать. «Желательно, чтобы это был ребенок, которому я могу помочь подготовиться к школе. И дальше помогать ему расти и развиваться», — думала она.
Ей выписали направление в социально-педагогический центр для знакомства…
И вот Елена преодолела 200 км и после долгой беседы с психологом о мотивации прошла в группу. По правилам центра первая встреча потенциального усыновителя — не личная.
— Меня проводили в группу, и я вначале общалась со всеми детьми, которые там были. Привезла с собой книжку, раскраски, карандаши. Мы устроились на полу, читали, рисовали. Дети по мне ползали, как хотели, потому что, конечно, им не хватает тактильного контакта. И уже в конце посещения сотрудницы предложили мне сесть на диван и взять Сашу на руки. А остальные дети разместились рядом, и я им читала.
Я взяла его на руки. И я до сих пор помню, как он тогда пах. Он пах несчастьем. Это был запах горя.
У него не было шеи — из плеч сразу торчала голова. Сам худенький, маленький, а голова огромная. У детей, которые живут в дискомфортных условиях, внутренняя зажатость может вот так отражаться на внешности. То есть выглядело это очень печально. Это был глубоко несчастный ребенок. Вел он себя отстраненно, словно замороженный.
Каждую неделю я стала ездить на встречи с ним. Приезжала, мы играли, разговаривали. Но с каждым разом расставаться становилось всё сложнее и сложнее. Ты уезжаешь и ощущаешь, что предаешь ребенка. И однажды, когда мне нужно было уезжать, он сорвался в настоящий рев.
Из-за графика работы я приезжала в неприемные дни и неприемное время. Когда приехала в третий раз, дверь была закрыта. Я звоню, дверь открывает нянечка и спрашивает: «Вы кто?» Объясняю, что приехала к такому-то мальчику, мне разрешили видеться в индивидуальное время… Она поворачивается и говорит в коридор: «Саша, к тебе мама приехала». И вот я вижу, как по коридору ко мне навстречу несется ребенок с диким криком: «Мама!!!» Так я стала мамой…
Когда Саша попал в СПЦ, ему было два года. В центре его называли Маугли. Он совсем не разговаривал, отставал в развитии, не умел одеваться, держать ложку. Это сейчас он читает книги и мечтает стать учителем истории, а тогда был испуганным и зажатым ребенком.
Психолог рассказала Елене, что в семье мальчика в определенный момент отключили воду за неуплату, и его мыли холодной водой. И когда его привезли в СПЦ, он жутко боялся воды. Любое посещение душа для него было катастрофой.
Первый год был самый сложный. Когда в обычной семье рождается ребенок, ты можешь отследить его генетику.
В усыновлении ты получаешь человека, личность которого уже достаточно хорошо сформирована. И ты этого человека совсем не знаешь.
Ты вообще ничего не знаешь о нем. Вот он плачет. А почему он плачет? Ему больно или грустно? И он не мог объяснить. У него была очень узкая эмоциональная палитра, на всё реагировал одинаково: «Мне скучно». Я со всеми своими чувствами, наверное, была для него как ураган.
Ему трудно было находиться в общественных местах. Сразу после усыновления важна фаза затишья: никуда не ходить, ни с кем не общаться, не устраивать увеселительные мероприятия. Некоторые усыновители думают, что осчастливят ребенка, если сразу выведут его в свет, всё покажут, но для ребенка из приюта большое количество людей, звуков создают эмоциональную перегрузку.
— Многие думают, что ребенок не помнит того, что происходило с ним в детстве, и что это на него никак не повлияло. На самом деле он может не осознавать до конца произошедшее, но все последствия остаются с ним.
Есть подтвержденное исследование, что человек ничего не забывает, просто что-то неактуально в его памяти.
Это совершенно другие дети, они отличаются от домашних. Представьте: вот ты — маленький ребенок, и вдруг люди, которые дали тебе жизнь, которые должны о тебе заботиться, открывать тебе мир, давать чувство безопасности, бросают тебя без объяснений. Ты был в семье и вдруг оказался в приюте — чужом для тебя месте. И первое время ты ждешь родителей, ждешь, ждешь, а потом перестаешь ждать и готов, чтобы тебя забрал любой. Это всё очень сложно. Тут, будучи взрослым человеком, сложно пережить предательство, а это маленький ребенок… Конечно, это отпечаталось на его личности.
Я делала с Сашей такое упражнение — «Одеяло». Ты заворачиваешь ребенка в одеяло, качаешь его, а потом разворачиваешь и говоришь: «Ой, кто у нас родился! Какое счастье!» То есть переигрываешь момент его рождения, показываешь радость от того, что он пришел в семью, чтобы немножко сгладить те воспоминания, которые у него остались: что от него отказались, бросили, в какой-то момент он оказался не нужен. И мы не могли с ним наиграться в эту игру. Ему она очень нравилась. Он просто сиял. И мы играли, даже когда он уже стал большим.
Обычно, когда я укладывала его спать, мы либо читали, либо разговаривали при выключенном свете. Я придумывала и рассказывала ему сказки. Это была наша любимая традиция. И когда у нас были какие-то проблемы, я включала их в сказку, чтобы показать, как их можно разрешить.
Про усыновление я тоже решила рассказать Саше с помощью сказки. Я сказала, что жили девочка и мальчик. Они выросли, познакомились друг с другом, полюбили друг друга, поженились, и у них появился замечательный малыш. Они ему очень радовались, но потом в их жизни возникли сложности, с которыми они не смогли справиться. Поэтому вынуждены были отказаться от малыша. Он переехал в специальный дом, где живут детки, у которых нет мамы. И потом в этот домик пришла я и забрала этого мальчика.
Первый раз, слушая эту сказку, он рыдал навзрыд. А потом еще долгое время просил, чтобы я рассказала ему ее снова и снова. Он слушал, плакал, уточнял какие-то моменты, и постепенно мы с ним прожили эту ситуацию.
— Когда человек усыновляет или удочеряет ребенка, он должен быть в очень хорошем ресурсе. Во время моего посещения Национального института усыновления туда позвонила женщина. Из разговора я поняла, что у нее буквально месяц назад умер ребенок. Сотрудница ей сказала, что, прежде чем усыновить ребенка, она должна восстановиться.
Ничего не получится, если встретятся два человека с дырой в сердце. Ты просто ничего не сможешь дать ребенку. Тебе будет нечем заполнить его пустоту.
— Сейчас Саше почти 14 лет, уже с меня ростом. Благодаря этой истории он богат на родителей: это его кровные родители и я — мама, которая досталась в подарок (улыбается), есть замечательная крестная мама, чудесный крестный папа. То есть у него много пап и мам.
Было много всякого, и усыновление — это на самом деле сложно. Постепенно учишься на ошибках.
— Как понять, готов ли ты к усыновлению? Мне кажется, у каждого — свой путь, и какой-то универсальный совет дать сложно.
У меня было ощущение, что желание усыновить ребенка — это не мое желание. В моей семье и моем окружении до монастыря такого опыта не было. Не знаю, откуда оно возникло, это что-то иррациональное.
Однако важно, чтобы это было осознанное решение, потому что ты как взрослый человек берешь на себя ответственность за ребенка. И должен быть готов к сложностям. Никакие курсы, никакие рассказы тебя не подготовят к реальности. Что бы тебе ни рассказывали, всё равно будет по-другому. И это действительно трудно — многие не выдерживают. Есть случаи, когда усыновители отказываются от детей по разным причинам. Иногда человек доходит до определенной границы, когда понимает, что дальше идти не может.
Я не знаю, как точно понять, твой это путь или нет. Мне кажется, что если такое желание есть, то к нему надо прислушаться.
Главное — не делать этого из-за чувства одиночества и пустоты. Я думаю, что если есть пустота, то ее стоит пытаться закрыть: это, наверное, не очень хорошо, когда с таким ощущением живешь. У меня такого состояния не было, скорее, наоборот, очень наполненная событиями, людьми, впечатлениями и эмоциями жизнь.
Как мне кажется, когда что-то не идет, то стоит задуматься и остановиться, чтобы успокоиться, оглядеться, поразмыслить. Вполне возможно, что просто еще не пришло нужное время.