Автобус на Заречную отменили в декабре. Без объяснений – просто убрали из расписания. А мне к кардиологу раз в месяц. Такси – шестьсот рублей в один конец. На пенсию не разгуляешься.
Тридцать лет я подавала скальпели хирургам. Зажим. Тампон. Нить. Руки знали работу лучше, чем голова. А теперь руки пустые. И некуда идти.
Виктор всегда возил. На работу, с работы, к врачу, в магазин. Я села за руль один раз – в девяносто втором, на даче. Заглохла и больше не пробовала. Зачем? Он же рядом.
Два года назад его не стало.
Я записалась в автошколу зимой. Позвонила, продиктовала паспортные данные, заплатила. Голос у меня теперь с хрипотцой – появилась после того, как два года почти ни с кем не разговаривала.
– Вам назначен инструктор. Денис Андреевич. Завтра в десять.
***
Он ждал у белой «Калины» с буквой «У» на крыше. Высокий, плечи чуть приподняты – будто готов подхватить что-то. Или кого-то.
– Галина Сергеевна?
Я кивнула. Он протянул руку. Рукопожатие короткое, ладонь тёплая.
– Садитесь за руль.
Я остановилась.
– Сразу?
– А чего тянуть?
Я села. Руль холодный, большой. Не знала, куда деть руки.
Салон пах пластиком и искусственной хвоей – на зеркале болталась ёлочка-освежитель. Зелёная, с облезшей краской на кончиках.
– Дочка повесила, – сказал Денис, заметив мой взгляд. – Полина. Ей восемь. Говорит, так веселее ездить.
Я кивнула. Не знала, что ответить.
– Десять – два, – продолжил он, будто не отвлекался. – Представьте циферблат. Левая рука на десять часов, правая на два.
Я положила. Руки дрожали.
– Так. – Он не смотрел на меня, смотрел на руки. – Вы тридцать лет где работали?
– В хирургии. Операционная медсестра.
– Руки хирурга.
– Медсестры. Это разное.
Он кивнул. Правый уголок губ у него чуть выше левого – казалось, что он вот-вот улыбнётся. Даже когда молчал.
– Ладно. Теперь зеркала.
***
Первую неделю мы не выезжали с площадки. Я училась трогаться, тормозить, поворачивать между конусами. Глохла. Дёргалась. Потела.
Он ни разу не повысил голос.
– Плавнее газ. Ещё плавнее. Вот так.
После третьего занятия он спросил:
– Почему сейчас? Вам за пятьдесят, вы говорите, муж всегда возил. Что изменилось?
Я смотрела на конусы впереди.
– Автобус отменили. К врачу надо.
Он помолчал.
– Понятно.
Не понятно. Но он не стал спрашивать дальше.
***
На вторую неделю мы выехали в город. Я вела медленно, вцепившись в руль. Машины обгоняли, сигналили. Денис сидел спокойно.
– Не обращайте внимания. Они торопятся, вы – учитесь.
Мы подъехали к перекрёстку. Светофор. Стрелка направо, стрелка налево.
– Поворачиваем налево, – сказал он.
Руки стали влажными. Я смотрела на встречный поток. Грузовик. Ещё один. Легковая.
– Стрелка загорится. Ждём.
Я ждала. Стрелка загорелась. Нужно было повернуть.
Нога сама нажала на тормоз. Резко, до упора. Ремень впился в грудь. Машина сзади засигналила.
Денис спокойно перехватил руль, включил аварийку – и мы сдали назад, к обочине.
Я сидела, не могла разжать пальцы.
– Ничего страшного. – Его голос ровный. – Бывает.
– Простите. Не знаю, что. Просто.
Он молчал.
Мы поехали другой дорогой. Без поворотов налево.
***
Это повторялось каждое занятие. Он прокладывал маршруты так, чтобы обходить левые повороты. Я заметила на третьем разе. И была благодарна.
Но однажды – на пятом занятии – он остановился у той же обочины.
– Галина Сергеевна.
Я посмотрела на него.
– Я не знаю, что случилось. И не буду спрашивать, если не хотите. Но левые повороты – это часть экзамена. Рано или поздно.
Я молчала. В машине пахло искусственной хвоей – ёлочка-освежитель болталась на зеркале.
– Мой муж погиб на таком повороте, – услышала я собственный голос. – Два года назад.
Он не отводил взгляд.
– Грузовик. Виктор не успел проскочить. Он всегда спешил. Всегда торопился, обгонял, срезал углы. Говорил: время – деньги.
Я замолчала. Вспомнила, как следователь показывал схему. Перекрёсток, светофор, стрелка налево. Грузовик шёл по встречной. Виктор поехал на жёлтый – решил, что успеет.
Не успел.
Денис ничего не сказал. Просто сидел рядом. Потом:
– Мы не будем ехать через тот перекрёсток. Но однажды вы захотите сама.
– Откуда вы знаете?
– Не знаю. Но если не захотите – значит, не поедете. Я не буду заставлять.
Он включил поворотник и тронулся с места. Мы поехали в объезд.
***
После занятия он предложил кофе. Кафе у автошколы – пластиковые стулья, стены в бежевой плитке, кофе из автомата.
Мы сели у окна. За окном моросило.
Я держала картонный стаканчик обеими руками. Тепло проникало сквозь тонкие стенки.
– Дочери восемь, – сказал он, помешивая сахар. – Полина. Живёт с мамой, со мной – по выходным.
– Развелись?
– Два года назад. – Он помолчал. – В тот же год, что и ваш муж.
Я кивнула. Совпадение. Или нет.
– Алименты, съёмная квартира, откладываю на своё жильё. Три работы. – Он улыбнулся. – Инструктор, такси по вечерам, автосервис по выходным. Иногда засыпаю прямо в машине.
– Тяжело.
– Нормально. Главное – Полинка растёт. Звонит каждый день, рассказывает про школу. Вчера двойку получила по математике – расстроилась. А я ей говорю: двойка – не конец света. Завтра пересдашь.
– И пересдала?
– На четыре. – Он снова улыбнулся. – Упрямая. В меня.
Он смотрел на меня. Не так, как смотрят инструкторы на учеников. Иначе.
Я отвела взгляд.
***
Виктор смотрел на меня тридцать лет. На завтрак, на ужин, в машине, в кровати. Но не так.
Виктор смотрел привычно. Как на мебель. Как на стул, который всегда стоит у окна. Он знал, что я рядом – и этого было достаточно.
Денис смотрел, будто я – человек. Взрослый человек с историей. С болью. С руками, которые умеют делать точную работу.
Он задавал вопросы. Не из вежливости – из интереса. Ждал ответов. Слушал.
Виктор перестал слушать лет двадцать назад. Я рассказывала про смену – он кивал, не отрываясь от телевизора. Я жаловалась на ноги – он предлагал мазь. Не разговор, а обмен репликами.
Мне пятьдесят два. Ему тридцать семь. Пятнадцать лет разницы.
Я злилась на себя за эти мысли. Виктор погиб два года назад. А я сижу в дешёвом кафе напротив мужчины, который моложе меня на пятнадцать лет, и думаю о том, как он улыбается.
Что со мной не так?
***
Через месяц занятий Аня приехала без звонка.
Я как раз вернулась с занятия. Куртка мокрая, в руках ключи от квартиры и учебные материалы. Щёки горели от ветра – на улице минус пять, а отопление в машине я пока боялась включать. Отвлекало от дороги.
Аня стояла у двери. Широкие брови – отцовские, она знала и не выщипывала принципиально. Каблуки стучали, пока она шла по коридору. Будто всегда куда-то опаздывала. В детстве бегала так же – топоток-топоток по паркету. Виктор смеялся: наша торопыга.
– Мам.
– Анечка. Почему не позвонила?
– Я звонила. Ты не брала.
Я вспомнила – телефон остался в сумке, я была за рулём. Денис учил: телефон в сумку, сумку на заднее сиденье. Никаких отвлечений.
Мы вошли. Аня села на кухне, я поставила чайник. Обычная кухня, обычный чайник. Занавески, которые выбирал Виктор. Магнитики на холодильнике, которые он привозил из командировок. Всё его. Даже табуретка, на которой сидела Аня, – его руками собранная двадцать лет назад.
– Ты на курсах? – спросила она.
– Да. Учусь водить.
– Зачем?
– Автобус отменили. К кардиологу надо.
Она молчала. Потом:
– Я тебя видела. Вчера. Возле кафе на Ленина.
Чайник зашумел. Я не поворачивалась.
– Ты была с мужчиной.
– Это мой инструктор.
– Вы пили кофе.
– После занятия.
– Мам.
Я повернулась. Аня смотрела на меня так, как Виктор смотрел, когда я делала что-то неправильное.
– Ему сколько лет?
– Тридцать семь.
– Тридцать семь. – Она повторила, будто это было ругательство. – Мама, тебе пятьдесят два.
– Я знаю, сколько мне лет.
– Папа погиб два года назад. Два года!
– Я знаю, Аня.
– И ты уже с каким-то. – Она не договорила.
Чайник выключился. Я налила воду в чашки. Руки не дрожали. За тридцать лет в операционной научилась держать их спокойными.
– Он мой инструктор. Мы пьём кофе после занятий. Разговариваем. Всё.
– Всё?
– Всё.
Аня смотрела на меня.
– Мам. Папа тебя любил. Он возил тебя везде. Заботился. А ты.
– Я что, Аня?
– Ты предаёшь его память.
Я села напротив неё. Взяла чашку. Отхлебнула. Горячо.
– Знаешь, – сказала я, – папа и правда возил меня везде. Тридцать лет. Я ни разу не села за руль. Не научилась. Не было нужды – он же рядом.
Аня молчала.
– А потом его не стало. И я осталась одна. В квартире, где всё напоминает о нём. С руками, которые умеют подавать скальпели, но не умеют держать руль. С ногами, которые разучились ходить дальше магазина.
– Мам.
– Два года, Аня. Я сидела в этой квартире два года. Никто не приходил. Ты приезжала раз в месяц, пили чай, говорили о погоде.
– У меня работа.
– У всех работа. У меня была работа тридцать лет. А потом всё закончилось. Виктор погиб. Работа кончилась. И я осталась.
Аня смотрела в чашку.
– Когда я села в машину к Денису первый раз, мне было страшно. Не потому что машина. Потому что – новое. Незнакомое. Я два года ничего нового не делала. Только ждала.
– Чего ждала?
– Не знаю. Может, что Виктор откроет дверь и скажет, что всё это ошибка. Глупо, да. Но я ждала. Может, что я сама умру. Может, что жизнь как-нибудь наладится.
Я допила кофе.
– Не наладилась. И дверь никто не открыл. И умирать я пока не собираюсь.
Аня подняла глаза.
– Денис – хороший человек. У него дочь, ей восемь лет. Он работает на трёх работах, чтобы платить алименты и откладывать на жильё. Он терпеливый. Он смотрит на меня так, как папа никогда не смотрел.
– Мам!
– Это правда, Аня. – Я сказала это спокойно. – Папа любил меня. По-своему. Но он смотрел на меня как на часть обстановки. Как на вещь, которая всегда рядом. Двадцать пять лет назад он на меня так смотрел. А потом – перестал.
Аня встала. Отодвинула стул.
– Я не хочу это слушать.
– А я два года молчала. Хватит.
Она ушла. Дверь хлопнула.
Я сидела на кухне одна. За окном темнело. В пустой чашке плавали чаинки.
Двадцать восемь лет назад я родила её в этом городе, в третьем роддоме на Советской. Виктор принёс цветы и шоколадку. Смотрел на дочь, как на чудо.
Аня росла. Пошла в садик, в школу. Первые пятёрки, первые слёзы из-за мальчиков. Свадьба в двадцать четыре – белое платье, фата до пола. Виктор вёл её под руку в ЗАГС и плакал.
А теперь она смотрит на меня и не узнаёт. Или узнаёт – но не хочет принимать.
***
Она не звонила неделю. Я тоже не звонила.
На занятиях с Денисом мы почти не разговаривали. Он чувствовал – что-то не так. Но не спрашивал.
Через неделю после ссоры он остановил машину у обочины.
– Галина Сергеевна.
Я посмотрела на него.
– Скоро экзамен. Левые повороты – обязательно.
Я кивнула.
– Я не буду давить. Но если хотите попробовать – я рядом.
Рядом. Это слово что-то сдвинуло внутри.
– Мне дочь сказала, что я предаю память мужа.
Он помолчал.
– А вы как думаете?
– Не знаю. – Я смотрела на дорогу. – Виктор бы не хотел, чтобы я сидела одна. Наверное.
– Наверное?
– Он бы не хотел, чтобы я училась водить. Это точно. Он любил, когда я зависела от него.
Денис не ответил.
– Но его больше нет. А я – есть. И мне нужно ехать к врачу. И в магазин. И вообще – ехать.
Он смотрел на меня. Тем самым взглядом.
– Через два дня – годовщина, – сказала я. – Два года.
– Я помню.
– Откуда?
– Вы говорили. В тот первый раз, когда рассказали.
Он помнил. Я сказала один раз, мимоходом. Он помнил.
– Хочу поехать на то место. На тот перекрёсток.
Он кивнул.
– Хорошо.
– Не одна.
– Я понял.
***
В день годовщины он ждал у подъезда.
Утро серое, небо низкое. Обычный день. Только я знала, что два года назад в этот день всё изменилось.
Я села за руль. Он – на пассажирское.
Ёлочка-освежитель качнулась, когда я захлопнула дверь. Та самая, облезшая. «Так веселее ездить», – сказала Полина. Восемь лет. Целая жизнь впереди.
Мы ехали молча. Я вела по знакомым улицам, которые за месяц стали привычными. Руки лежали на руле спокойно – десять-два, как он учил.
Перекрёсток приближался.
Я узнала его издалека. Светофор. Поворот налево через встречную полосу. Здесь грузовик сбил Виктора. Здесь всё закончилось.
И началось.
Сердце билось ровно. Я удивилась – ждала паники. Но её не было. Только ясность.
Я включила поворотник. Стрелка мигала – влево, влево, влево.
Светофор красный. Я остановилась. Руки на руле – десять-два. Правильно. Как учили.
– Дыши, – сказал Денис. Тихо, не командуя. – Просто дыши.
Я дышала. Смотрела на светофор. На встречные машины. На грузовик, который проехал справа.
Не тот грузовик. Другой. Виктор погиб давно. Светофор здесь поменяли – теперь стрелка отдельная. Город изменился. Жизнь изменилась. Только я оставалась в том дне – два года назад.
Хватит.
Загорелся зелёный. Стрелка налево – тоже.
Руки не дрожали. Ноги не тряслись. Я видела дорогу, видела просвет, видела, куда ехать.
Я повернула.
Машина плавно пошла влево. Встречная полоса осталась позади. Поворот завершился.
Ничего не случилось. Никакой катастрофы. Только дорога впереди.
Денис молчал.
Я остановилась за перекрёстком. Выключила двигатель. Положила руки на руль.
Они лежали спокойно. Как будто так и надо.
– Получилось, – сказала я.
– Да.
Он смотрел на меня. Правый уголок губ – чуть выше.
– Куда теперь? – спросил он.
Я смотрела вперёд. Дорога уходила к горизонту, прямая, ровная. По обеим сторонам – панельные дома, голые деревья.
Обычная дорога. Обычный день.
Только я теперь другая.
– Вперёд, – сказала я.
И тронулась с места.