Загородный дом родителей Марка всегда пах дорогой парфюмерией, воском для паркета и едва уловимым ароматом старых обид. Каждый год семья собиралась на «Серебряный ужин» — традицию, которую свекровь, Элеонора Викторовна, чтила больше, чем здравый смысл.
Для Кати эти вечера всегда были испытанием на прочность. Она поправила воротничок на рубашке пятилетнего Тёмы и пригладила кудряшки семилетней Сони.
— Ведите себя тихо, ладно? — прошептала она, ловя в зеркале прихожей своё отражение. Бледная, в простом, но элегантном бежевом платье. Она выглядела именно так, как от неё ожидали — незаметным дополнением к успешному мужу.
— Кать, ну ты скоро? — Марк заглянул в прихожую, застегивая запонки. — Мама уже трижды спрашивала про десерт. И пожалуйста, не обращай внимания, если Илона снова начнет... ну, ты её знаешь.
Илона. Сестра Марка. Женщина, которая считала, что её родословная берет начало как минимум от Рюриковичей, хотя их общий с Марком отец поднялся на продаже строительных смесей в девяностые.
Когда они вошли в гостиную, Илона уже сидела в центре дивана, словно на троне. Её сын, восьмилетний Артур, упакованный в бархатный пиджак, высокомерно листал планшет.
— О, наконец-то, — Илона даже не встала. — Мы уж думали, вы застряли в пробке в своём... как там называется ваш район? «Спальный рай»?
— Мы живем в десяти минутах отсюда, Илона, — спокойно ответила Катя, присаживаясь на край кресла.
Тёма и Соня, увидев двоюродного брата, робко направились к нему. Соня привезла с собой новую книгу со сказками, которой очень гордилась.
— Артур, посмотри, тут картинки светятся в темноте! — звонко произнесла девочка, присаживаясь на ковер рядом с диваном.
То, что произошло дальше, заставило воздух в комнате застыть.
Илона резко, почти брезгливо, схватила Артура за плечо и дернула его на себя, буквально оттаскивая от детей Кати.
— Артур, встань. Сядь на стул, — ледяным тоном скомандовала она. А затем, глядя прямо в глаза Кате, добавила, даже не пытаясь понизить голос: — Твои дети нам не ровня, дорогая. Не стоит приучать их к тесному контакту. У них разное будущее, разные круги общения. Зачем создавать иллюзии?
В гостиной повисла такая тишина, что было слышно, как в камине треснуло полено. Марк, только что разливавший вино, замер с бутылкой в руке. Элеонора Викторовна вдруг крайне заинтересовалась узором на скатерти.
— Что ты сейчас сказала? — голос Кати был тихим, но в нем впервые за семь лет брака прорезался металл.
— То, что все и так знают, — Илона усмехнулась, демонстративно отряхивая рукав пиджака сына, словно Соня могла оставить на нем невидимую грязь. — Марк совершил мезальянс, женившись на... помощнице юриста из провинции. Мы это приняли. Но не жди, что мои дети будут расти на одном уровне с твоими. Гены и воспитание — штука упрямая. Мой сын пойдет в частную школу в Лондоне, а твои... ну, государственная гимназия — это ведь предел ваших мечтаний?
Катя почувствовала, как к горлу подкатывает горячая волна. Она посмотрела на Соню — девочка всё еще держала книгу, но её нижняя губа дрожала. Тёма спрятался за спину матери, вцепившись в её юбку.
— Марк? — Катя повернулась к мужу, ожидая защиты. Ожидая, что он сейчас скажет сестре всё то, что должен сказать мужчина, когда оскорбляют его семью.
Марк кашлянул. Он избегал взгляда жены.
— Илона, ну ты... перегибаешь. Кать, не принимай близко к сердцу. У Илоны просто тяжелая неделя, развод с Олегом идет сложно... Давайте просто сядем за стол? Мама так старалась.
— Тяжелая неделя? — Катя медленно встала. — Она только что назвала наших детей вторым сортом в их собственном семейном доме. И ты предлагаешь мне просто поесть салат?
— Катенька, — вмешалась свекровь, наконец подняв глаза. — Илона резковата, но она имеет право на свое мнение. В конце концов, статус семьи — это не пустой звук. Не устраивай сцену, это по-мещански. Просто проглоти это. Ради мира. Ради Марка.
Катя смотрела на этих людей и понимала: семь лет она строила карточный домик. Она думала, что стала частью семьи, но для них она всегда была «обслуживающим персоналом» с правом подписи в свидетельстве о браке.
— Значит, проглотить? — Катя горько усмехнулась. Она посмотрела на Илону, которая уже вальяжно попивала шампанское, уверенная в своей победе. — Хорошо. Я приму к сведению твое мнение о «ровне».
Она взяла детей за руки.
— Мы уходим.
— Катя, не глупи! Куда ты в ночь? — Марк сделал шаг к ней, но не решился подойти близко.
— В наше «разное будущее», Марк.
Она вышла из дома, не оглядываясь. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, принося странное чувство облегчения. В сумке завибрировал телефон — пришло сообщение от отца. Он редко писал первым, обычно звонил по праздникам.
«Катюша, документы из архива пришли. Ты была права насчет прадеда. Думаю, твоей новой "семье" будет интересно узнать, на чьей земле на самом деле стоит их загородный особняк. Позвони, когда сможешь».
Катя села в машину и посмотрела на темные окна дома. Она еще не знала, что именно нашел её отец, но одно знала точно: время «глотать обиды» закончилось.
Дорога домой прошла в гнетущем молчании. Дети, обычно шумные и неугомонные, притихли на заднем сиденье. Соня прижимала к себе ту самую книгу со сказками, а Тёма просто смотрел в окно на бегущие огни фонарей. Катя крепко сжимала руль, чувствуя, как внутри неё, слой за слоем, осыпается старая жизнь.
Марк не поехал за ними. Он остался там — «сглаживать углы», а на деле — просто трусливо прятаться за маминой юбкой.
Уложив детей, Катя наконец открыла ноутбук и перезвонила отцу. Её папа, скромный историк-архивист, всю жизнь посвятил изучению их родословной, над чем Илона не раз подшучивала, называя это «копанием в чужом грязном белье».
— Папа, ты не вовремя, но очень кстати, — голос Кати дрогнул. — Что ты нашел?
— Катюша, ты как будто знала, — голос отца звучал взволнованно. — Помнишь, как Элеонора Викторовна хвасталась, что их поместье — это их «родовое гнездо», выкупленное на аукционе в девяностые? Мол, они восстановили историческую справедливость, вернув дом «достойным людям»?
— Да, она поет об этом каждый Рождественский ужин. О том, что они — новая аристократия, а мы с тобой — «перекати-поле».
— Так вот, дорогая. Я поднял земельные книги и архивы департамента имущества. Это поместье никогда не принадлежало тем купцам, о которых она сочиняет. В 1920 году этот дом был конфискован у дворянского рода фон Бергов. И знаешь, кто была последней владелицей по документам? Твоя прабабушка, Анна Мария. Она бежала на юг, сменила фамилию, чтобы выжить. Все эти годы мы считали, что наше прошлое стерто, но... Катя, этот дом юридически никогда не переходил государству должным образом. Была совершена ошибка в оформлении. А в девяностые отец Марка «купил» его через цепочку подставных лиц, используя поддельное свидетельство о праве собственности.
Катя замерла. Сердце забилось где-то в горле.
— То есть... их «дворянское гнездо» стоит на украденной земле? На нашей земле?
— Больше того. Если поднять документы о приватизации, которыми так гордится семья Марка, выяснится, что они недействительны. Я нашел оригинал дарственной от 1917 года, которую Анна Мария спрятала в архивах. Прямых наследников двое: ты и твой брат. Юридически, если подать иск о реституции и оспаривании сделок девяностых годов... Катя, ты можешь оставить их без этого дома.
Она закрыла глаза. Перед ними всплыло лицо Илоны, её брезгливый жест, когда та отодвигала своего сына. «Твои дети нам не ровня».
— Папа, пришли мне сканы. Все, что у тебя есть.
Следующее утро началось не с кофе, а с визита Марка. Он вошел в квартиру виновато, неся в руках огромный букет лилий — цветов, на которые у Кати была легкая аллергия. За семь лет брака он так этого и не запомнил.
— Кать, ну давай без драм, — начал он, проходя на кухню. — Илона была неправа, я признаю. Я поговорил с ней. Она готова... ну, не извиниться, конечно, ты же её знаешь, но она готова забыть этот инцидент. Мама предлагает на следующие выходные поехать всем вместе на яхте. В качестве компенсации.
Катя медленно повернулась к нему. Она смотрела на мужа и видела в нем не любимого человека, а чужака. Человека, который за завтраком кивает, когда его сестру называют «голубой кровью», а его жену — «досадным недоразумением».
— Марк, а ты сам как считаешь? Твои дети — они «ровня» Артуру? — спросила она, не сводя с него глаз.
Марк поморщился.
— Ну зачем эти высокие слова? У Артура другие стартовые возможности, это факт. У него трастовый фонд, который открыл дед. У наших детей... ну, я ведь работаю над этим. Зачем обижаться на правду? Просто Илона сказала это грубо.
— «Правда» в том, Марк, что ты только что подтвердил её слова. Ты считаешь наших детей ниже по статусу только потому, что у них нет фонда.
— Катя, не делай из мухи слона! Ты хочешь разрушить семью из-за одной фразы?
— Семью? — Катя горько рассмеялась. — Семья — это когда стоят друг за друга горой. А то, что у вас — это террариум, где все поклоняются золотому тельцу. Кстати, о тельце... Марк, ты когда-нибудь задумывался, откуда у твоего отца взялись деньги на первый взнос за особняк? И почему документы на дом оформлены на офшорную компанию, которая уже десять лет как ликвидирована?
Марк побледнел. Он был финансовым директором в компании отца и знал, что в бухгалтерии полно «серых» зон, но никогда не думал, что Катя в это полезет.
— Ты... ты о чем? Какое это имеет отношение к ссоре с Илоной?
— Самое прямое. Илона так гордится своим происхождением и этим домом. Ей будет очень больно узнать, что она живет в доме, который принадлежит «неровне». Мне.
Катя выложила на стол распечатки из архива. Марк начал листать их, и чем дальше он читал, тем сильнее дрожали его руки.
— Это... это бред. Этому сто лет. Никто не примет это в суде.
— Ошибаешься. Мой адвокат уже изучил документы. Сделка девяносто четвертого года была проведена с нарушением трех федеральных законов. Срок давности здесь не работает так, как ты думаешь, потому что была совершена фальсификация государственных актов. Я могу не просто забрать дом. Я могу поднять такую бурю в прессе, что репутация вашего «благородного семейства» пойдет на дно вместе с вашим бизнесом.
Марк сел на стул, уронив букет на пол. Лилии рассыпались, наполняя комнату удушливым ароматом.
— Что ты хочешь? — прошептал он.
— Я хочу, чтобы завтра на семейном обеде, который Илона затеяла в честь своего дня рождения, она при всех признала, что была неправа. И не просто извинилась. Я хочу, чтобы она подписала бумаги о передаче части акций семейного фонда в пользу Сони и Тёмы. Чтобы у них были те самые «стартовые возможности», о которых ты так печешься.
— Она никогда на это не пойдет! Она скорее удавится!
— Тогда приготовься переезжать из особняка в ту самую «государственную гимназию», которой она меня пугала. Потому что я подаю иск в понедельник.
Марк смотрел на жену так, будто видел её впервые. Перед ним была не тихая Катя, которая всегда молча накрывала на стол. Перед ним была женщина, у которой отобрали самое дорогое — достоинство её детей. И теперь она была готова сжечь их мир дотла.
— Ты стала жестокой, — выдавил он.
— Нет, Марк. Я просто стала вам «ровней».
В это время зазвонил телефон. На экране высветилось: «Илона». Катя жестом велела мужу ответить и включить громкую связь.
— Марк! — раздался визгливый голос золовки. — Скажи своей жене, чтобы она не смела приходить завтра. Я видела, как она вчера на меня посмотрела. И пусть заберет своих невоспитанных детей. Артур после общения с Тёмой начал использовать какие-то плебейские словечки. Это выше моих сил!
Марк посмотрел на Катю. Она лишь приподняла бровь, указывая на документы.
— Илона... — начал Марк дрожащим голосом. — Тебе лучше замолчать. И начать готовить праздничную речь. Но не для гостей, а для Кати.
— Что?! Ты что, встал на её сторону? — Илона задохнулась от возмущения. — Ты защищаешь эту...
— Заткнись! — внезапно рявкнул Марк, и Катя даже удивилась этой вспышке. — Заткнись и слушай. Завтра ты сделаешь всё, что она скажет. Иначе мы все окажемся на улице.
На том конце провода воцарилась тишина. Катя улыбнулась. Это была холодная, предвкушающая улыбка. Битва только начиналась, и она не собиралась брать пленных.
День рождения Илоны должен был стать светским триумфом года. На лужайке перед особняком раскинулись белоснежные шатры, официанты в перчатках разливали коллекционное шампанское, а среди гостей мелькали лица, которые обычно видишь в хрониках бизнес-изданий. Илона обожала этот антураж: он подпитывал её иллюзию принадлежности к высшему свету, к касте «неприкасаемых».
Катя приехала последней. Она выбрала темно-синее платье, строгое и пугающе дорогое — Марк купил его полгода назад, но она ни разу не надевала его, считая слишком вызывающим. Сегодня оно было её доспехами.
Когда она вошла в сад, музыка на мгновение показалась ей тише. Она чувствовала на себе взгляды. Марк подошел к ней быстро, его лицо было землистого цвета.
— Она в библиотеке, — прошептал он. — Мать в истерике, отец заперся в кабинете с юристами. Катя, может, не стоит делать это при всех?
— Твоя сестра оскорбила моих детей при всех, Марк. Справедливость — штука публичная.
В библиотеке пахло кожей и старыми книгами — иронично для семьи, которая почти не читала. Илона стояла у окна, сжимая в руке бокал. При виде Кати она развернулась, и в её глазах была такая концентрированная ненависть, что, казалось, воздух должен заискриться.
— Довольна? — выплюнула Илона. — Влезла в наши архивы, нашла какую-то юридическую плесень и теперь шантажируешь нас? Ты — обычная выскочка, Катя. И даже если ты отсудишь этот дом, в жилах твоих детей всё равно будет течь кровь провинциальной приживалки.
— Ты можешь называть меня как угодно, — Катя прошла вглубь комнаты и положила на массивный дубовый стол папку. — Но факты упрямы. Этот стол, эти стены и даже тот антикварный комод, который ты так любишь, принадлежат мне по праву наследования. Твой отец не просто купил этот дом, он легализовал кражу. Если дело дойдет до суда, конфискуют не только поместье, но и счета, связанные с офшором, на который оно было оформлено.
В комнату вошла Элеонора Викторовна. Она выглядела постаревшей на десять лет.
— Катенька, — голос свекрови был непривычно елейным. — Мы же одна семья. Зачем эти крайности? Мы всё обсудили. Илона... она просто была не в себе. Она подпишет распоряжение о трастовом фонде для Тёмы и Сони. Мы выделим им доли в холдинге. Только убери эти бумаги. Уничтожь их.
— Бумаги останутся у моего адвоката, — отрезала Катя. — А теперь — вторая часть сделки. Выходим к гостям.
— Ты издеваешься? — Илона сделала шаг вперед. — Я не буду извиняться перед тобой перед всеми!
— Не передо мной, — Катя посмотрела ей прямо в глаза. — Перед моими детьми. И ты скажешь правду.
Выход «золотого семейства» к гостям выглядел странно. Илона шла впереди, её походка была деревянной. Марк следовал тенью, а Катя вела за руки Соню и Тёму, которые непонимающе озирались по сторонам.
Гости затихли, ожидая тоста в честь именинницы. Но Илона, встав на невысокий подиум у бассейна, даже не взяла микрофон. Её голос дрожал, но в тишине сада его услышали все.
— Друзья, — начала она, и каждое слово давалось ей с видимым трудом. — Вчера произошла неприятная ситуация. Я допустила... недопустимое высказывание в адрес своих племянников. Я назвала их «не ровней».
По толпе пронесся шепоток. Элеонора Викторовна застыла с бокалом, глядя в пустоту.
— Я была неправа, — продолжала Илона, едва не захлебываясь собственной желчью. — Статус человека определяется не только деньгами, но и... историей. Я официально признаю, что Софья и Артем являются полноправными наследниками нашего семейного достояния. Более того, сегодня я подписала документы о передаче им десяти процентов акций моей доли в управляющей компании. В знак извинения.
Гости замерли. Десять процентов акций «СтройГрупп» стоили целое состояние. Это было не просто извинение — это была капитуляция.
Артур, сын Илоны, стоявший неподалеку, насупился. Он чувствовал, что мир, где он был маленьким принцем, только что дал трещину.
Катя стояла внизу, глядя на золовку. Она не чувствовала радости. Внутри была странная пустота. Она видела, как Илона почти бегом скрылась в доме, как Марк попытался взять её, Катю, за руку, но она отстранилась.
— Мам, почему тетя Илона такая грустная? — спросила Соня, дергая её за платье. — Она же подарила нам подарок?
— Она не подарила, Сонечка. Она просто вернула то, что принадлежало нам всегда.
К Кате подошел отец Марка, Виктор Петрович. Он долго молчал, глядя на воду в бассейне.
— Ты умная женщина, Катерина. Опасная. Я всегда говорил Марку, что он тебя недооценивает. Но знай: ты только что нажила себе врага, который никогда не забудет этого унижения.
— Я жила среди врагов семь лет, Виктор Петрович, — спокойно ответила она. — Просто раньше я была безоружной. Теперь у нас паритет.
Она развернулась, чтобы уйти, но путь ей преградил Марк.
— Ну всё, Кать. Ты получила, что хотела. Мы победили. Теперь всё будет как прежде? Мы вернемся домой, закажем пиццу, отпразднуем...
Катя посмотрела на него — на его дорогой костюм, на его испуганные глаза, на его готовность подстроиться под любую силу.
— «Как прежде» уже не будет, Марк. Ты не защитил нас, когда это было нужно. Ты защищал свой комфорт.
— Но я же был на твоей стороне сегодня! Я надавил на Илону!
— Ты надавил на неё только тогда, когда испугался за свои деньги. Это не верность, Марк. Это инстинкт самосохранения.
Она прошла мимо него к машине. Дети уже сидели в салоне, играя с новыми планшетами, которые им вручила «добрая» бабушка Элеонора. Катя села за руль и посмотрела в зеркало заднего вида.
Ей казалось, что она выиграла битву. Но когда она увидела в окне второго этажа лицо Илоны — искаженное злобой и обещанием мести — она поняла: это была лишь первая стычка. И самая большая опасность теперь исходила не от врагов, а от того, во что она сама превратилась, чтобы их победить.
В сумке зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Слушаю, — ответила Катя.
— Екатерина Андреевна? — голос был мужским, глубоким и очень спокойным. — Меня зовут Олег. Я бывший муж Илоны. Я слышал, что произошло сегодня на приеме. Кажется, у нас с вами общие интересы... и общий враг. Не хотите поужинать и обсудить, как распорядиться вашими новыми акциями?
Катя нажала на газ. Впереди была четвертая, решающая глава этой истории.
Предложение Олега, бывшего мужа Илоны, было заманчивым, но Катя знала: в мире, где вращаются такие деньги, союзники часто оказываются опаснее врагов. Олег был акулой бизнеса, которую Илона и её отец когда-то вытолкнули из семейного дела, предварительно обобрав при разводе. Теперь он жаждал реванша, и Катя была его идеальным инструментом.
Ужин состоялся в тихом ресторане, где не было папарацци и золотой лепнины. Олег выглядел как человек, который перестал доказывать миру свою значимость и просто наслаждался силой.
— Вы понимаете, что сейчас сделали, Катерина? — он пригубил вино. — Вы не просто получили акции. Вы вскрыли нарыв. Виктор Петрович не прощает тех, кто держит его за горло. Сейчас они ищут способ аннулировать ваши архивные документы. Они поднимут связи, перекупят регистраторов, возможно, даже попробуют надавить на вашего отца.
Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Мой отец — честный человек. Его нельзя купить.
— Честных людей нельзя купить, но их можно запугать или подставить, — Олег подался вперед. — У меня есть предложение. Передайте свои акции в доверительное управление моему фонду. Я объединю их со своим скрытым пакетом, и вместе мы получим блокирующий голос. Я защищу ваших детей юридически и физически, а взамен вы поможете мне сместить Виктора с поста председателя правления.
Катя смотрела в окно на ночной город. Выбор казался очевидным: стать частью корпоративной войны или попытаться остаться в стороне. Но остаться в стороне уже не получится — рубикон был перейден в тот момент, когда Илона отодвинула своего ребенка от её детей.
— Я согласна, — тихо сказала Катя. — Но при одном условии. Я не хочу крови. Я хочу безопасности для детей и полной независимости от этой семьи.
Развязка наступила через месяц, на экстренном совете директоров «СтройГрупп».
Илона пришла в ярко-красном костюме, всем своим видом демонстрируя превосходство. Она была уверена, что юристы отца нашли лазейку и сегодня Катю поставят на место. Марк сидел по правую руку от отца, опустив глаза. За этот месяц он похудел и осунулся — он метался между двух огней, пытаясь уговорить Катю отозвать претензии.
— Начнем, — сухо произнес Виктор Петрович. — Повестка дня — оспаривание незаконного вхождения в состав акционеров лиц, предоставивших недостоверные архивные сведения...
— Боюсь, повестка изменилась, — раздался голос от двери.
В зал вошла Катя в сопровождении Олега и группы юристов. В руках она держала не архивные папки, а свежую выписку из реестра.
— Что это значит? — Илона вскочила. — Катя, ты не имеешь права здесь находиться! Это закрытое совещание!
— Ошибаешься, Илона, — Катя прошла к столу и положила бумаги перед свекром. — Я здесь не как «невестка-приживалка». Я здесь как представитель мажоритарного союза акционеров. Совместно с фондом Олега мы контролируем 51 процент голосующих акций. И первое, что мы сделаем — проголосуем за проведение полного внешнего аудита компании за последние десять лет.
В зале воцарилась гробовая тишина. Все понимали: аудит — это тюрьма для Виктора Петровича и разорение для всей семьи. Слишком много скелетов было зарыто в фундаменте их империи.
Виктор Петрович медленно поднял взгляд на Катю. Его лицо из красного стало землисто-серым.
— Ты... ты понимаешь, что ты делаешь? Ты уничтожаешь дом, в котором живет твой муж.
— Мой муж живет в доме, построенном на лжи и унижении других людей, — ответила Катя. — Марк, ты можешь остаться здесь и пойти на дно вместе с ними. Или можешь встать и выйти со мной. Сейчас.
Марк посмотрел на отца, на кипящую от ярости сестру, на мать, которая начала беззвучно плакать в углу. Затем он посмотрел на Катю. В её глазах не было ненависти — только спокойная, бесконечная усталость.
— Марк, сядь! — приказал отец. — Она блефует!
Марк медленно встал. Его кресло со скрипом отодвинулось.
— Нет, папа. Она не блефует. Она единственная из нас, кто всё это время говорил правду.
Он подошел к Кате. Илона закричала что-то нечленораздельное, бросив в них папку с документами, но Катя даже не вздрогнула.
Прошло полгода.
Катя сидела на веранде небольшого дома на побережье. Это не был особняк фон Бергов — тот дом она передала в фонд исторического наследия, оставив за собой лишь право управления. Акции компании были проданы Олегу, а вырученных средств хватило, чтобы обеспечить Соне и Тёме любое будущее, которое они выберут сами.
Марк был рядом. Им пришлось начинать всё сначала. Он больше не был «наследником империи», он работал обычным финансовым консультантом, и, к удивлению Кати, это пошло ему на пользу. В его глазах наконец-то появилось что-то, кроме желания угодить родителям.
Илона? После аудита и череды скандалов ей пришлось уехать за границу. Говорили, что она живет в скромной квартире в пригороде Парижа и всё еще пытается судиться со всеми подряд, но её время безвозвратно ушло. Она осталась «ровней» только своей собственной желчи.
К Кате подбежала Соня.
— Мам, смотри! Я нарисовала нашу семью!
На рисунке были четверо: Катя, Марк и дети. И над ними — огромное, яркое солнце. Никаких заборов, никаких высоких стен и никакой «голубой крови». Только люди, которые научились стоять друг за друга.
Катя обняла дочь и посмотрела на море. Она поняла главную истину: чтобы тебя признали равной, иногда нужно не подниматься до чужого уровня, а просто перестать позволять другим опускать тебя ниже твоего собственного.
Обида больше не жгла грудь. Она стала пеплом, на котором выросла их новая, настоящая жизнь.
