Геннадий Петрович проснулся в шесть утра от того, что телефон надрывался где-то под подушкой. Нащупал, посмотрел одним глазом — Аня. Невестка. Снова.
— Папа, вы не забыли? В семь у подъезда, — голос бодрый, как будто она уже час как на ногах. — И Катюшку в садик заодно.
Он промычал что-то нечленораздельное и повесил трубку. Жена Вера зашевелилась рядом:
— Опять она?
— Опять.
— Гена, ты что, таксистом стал в шестьдесят лет?
Геннадий Петрович только тяжело вздохнул и поплёлся в ванную. Когда три месяца назад Аня впервые попросила подвезти, он подумал — ну, один раз, чего там. Потом второй. Третий... А на четвёртый она уже не просила, а сообщала: «Завтра к семи», как прогноз погоды.
В половине седьмого он уже стоял у подъезда, барабаня пальцами по рулю. Семь часов. Пять минут восьмого. Наконец дверь подъезда распахнулась — Аня, в белом пуховике, как лебедь какой-то, тащила за руку сонную Катьку.
— Папа, вы что, раньше не могли подъехать? — первое, что он услышал. — Катюша в садик опоздает!
— Я тут с половины седьмого стою, — буркнул Геннадий Петрович.
— Ну так и что? Могли бы наверх подняться, помочь собраться.
Внучка забралась на заднее сиденье, уткнулась в планшет. Аня устроилась впереди, достала зеркальце, начала подкрашивать губы. Геннадий Петрович покосился на неё и тронулся с места.
— Папа, аккуратнее! Тут яма!
— Вижу, Анюта, вижу.
— И музыку потише сделайте, у меня голова болит.
Он убавил радио. Потом добавил чуть-чуть. Аня повернулась к нему с таким взглядом, что он снова убавил до шёпота.
Детский сад, работа — маршрут он уже знал наизусть. Возле офиса, где работала Аня, она вышла, хлопнув дверью так, что стёкла зазвенели:
— Вечером в шесть! Не опаздывайте!
Геннадий Петрович сидел, глядя ей вслед. Высокая, стройная, уверенная. И ни разу — ни разу! — спасибо не сказала.
Дома Вера встретила его с бутербродами и сочувствием в глазах:
— Гена, ты скоро сорвёшься.
— Да что ты, какое там, — он махнул рукой, но чувствовал — она права. Ещё немного, и он действительно сорвётся.
Вечером история повторилась. Геннадий Петрович приехал в пять пятьдесят. В шесть десять Аня вышла из офиса, опять с недовольным лицом:
— Папа, ну вы же знаете, что я в шесть выхожу! Надо было к ближе подъехать, а не на той стороне стоять!
— Там знак «остановка запрещена».
— Ну и что? Все же стоят!
Он молча тронулся. Забрали Катьку из садика — девочка расплакалась, потому что её последнюю забирали. Аня тут же:
— Вот видите, папа! Из-за вас ребёнок переживает!
— Я приехал вовремя, это ты вышла в шесть десять.
— Да у меня совещание задержалось! Вы что, не могли подождать возле офиса?
Геннадий Петрович стиснул зубы и промолчал. А про себя посчитал — двадцать минут туда, двадцать обратно, плюс детский сад, плюс ожидание... Три часа в день. Девяносто часов в месяц. Он, пенсионер, который мечтал о рыбалке и грядках, превратился в персонального водителя.
На следующее утро он решил поговорить с сыном. Серёжа сидел на кухне, попивал кофе, листал что-то в телефоне.
— Серёж, слушай... Может, всё-таки ты Аню возить будешь? Или она на такси ездить может?
Сын поднял глаза, удивлённо:
— Пап, ну ты же дома сидишь. Тебе что, сложно?
— Серёж, я не дома сижу, я на пенсии. Это разные вещи.
— Ну пап, ты же на машине. Тебе не сложно же.
— А почему ты не возишь?
— Так у меня работа в другой стороне! Мне же крюк делать!
Геннадий Петрович хотел сказать, что ему тоже крюк, что у него тоже были планы, но Серёжа уже встал, сунул телефон в карман:
— Пап, я опаздываю. Спасибо тебе, что помогаешь, — и убежал.
Спасибо. Единственное спасибо за три месяца. Но от сына, а не от Ани.
Дня через три произошло то, что должно было произойти. Геннадий Петрович приехал к семи, но Аня вышла только в семь двадцать. Он сидел, нервно барабаня по рулю, представляя, как опоздает внучка в садик. Когда невестка наконец появилась, он не выдержал:
— Анюта, ты же просила к семи!
— Папа, я не выспалась, мне нужно было время, чтобы в себя прийти!
— Но я тут полчаса жду!
— Ну так и что? Вам что, больше делать нечего?
Вот тут Геннадия Петровича и прорвало. Он развернулся к ней всем корпусом:
— Слушай, Аня, я, конечно, понимаю, что твой папа тебя возил, когда ты в декрете сидела...теперь по состоянию здоровья не может.
— Вот именно! — перебила она. — Мой папа уже своё отвозил, пока я в декретном сидела! Теперь ваша очередь!
— Подожди, подожди, — Геннадий Петрович аж рукой замахал. — Очередь? Это что, эстафета какая-то? Палочку передали?
— А что такого? Вы на пенсии, свободны. У вас машина есть.
— Аня, а я что, вообще никто? У меня своих дел нет?
— Папа, ну вы же не откажете внучке! — она ловко сменила тактику, кивнув на Катьку, которая мирно спала на заднем сиденье.
— При чём тут внучка? Дело не в ней!
— А в ком же?
— В том, что ты считаешь, будто я тебе что-то должен!
Аня выпрямилась, губы поджала:
— Ничего вы мне не должны. Но родня должна помогать!
— Помогать, Аня, а не в обязанность превращать! Я три месяца каждый день, как таксист! Без выходных! И ни разу — слышишь, ни разу! — ты спасибо не сказала!
— Так я должна ещё и благодарить за то, что вы делаете для своей внучки?
Геннадий Петрович почувствовал, как у него дёргается глаз. Вера говорила — давление скачет, к врачу надо. Ещё бы не скакало при такой жизни.
— Знаешь что, Аня, — он завёл машину. — Довезу вас сегодня. А завтра ищи другой транспорт.
— Что?!
— То и слышала. Мне шестьдесят лет. Я сорок лет работал. Заслужил отдых. Хочу на рыбалку ездить, на даче копаться, а не в пробках торчать.
— Вы... вы не можете!
— Ещё как могу.
Аня всю дорогу молчала, но он видел — она кипит. Рядом с детским садом она выскочила, выдернула Катьку из машины и хлопнула дверью с такой силой, что Геннадий Петрович подумал — хорошо, что стекло держится.
Возле её работы она вышла, не попрощавшись. Он поехал домой с ощущением, будто гора с плеч свалилась.
Но уже вечером началось. Серёжа примчался домой раньше обычного, лицо красное:
— Пап, ты что творишь?! Аня в слезах!
— В слезах? — Геннадий Петрович даже удивился. — А когда я три месяца как ломовая лошадь пашу, это нормально?
— Пап, она же тебя попросила!
— Серёж, попросила — это один раз. А тут уже приказы отдаёт!
— Ну так ты же на пенсии!
— И что? Я что, не человек теперь? У меня свои планы были!
— Какие планы? — Серёжа фыркнул. — На диване лежать?
Геннадий Петрович встал. Медленно, тяжело. Посмотрел на сына:
— Серёж, ты когда последний раз со мной нормально разговаривал? Когда интересовался, как у меня дела?
— Пап, ну при чём тут это?
— При том, что я для вас стал просто функцией. Водитель. Бесплатный, удобный, всегда доступный.
— Пап, ну ты преувеличиваешь!
— Нет, Серёжа, не преувеличиваю, — Геннадий Петрович покачал головой. — И знаешь что? Завтра твоя жена поедет на работу сама. На автобусе, на такси, на метро — как хочет. А я поеду на рыбалку.
— На рыбалку?! — Серёжа аж подскочил. — Серьёзно? А внучка?
— А внучку вы как-нибудь сами в садик отведёте.
Серёжа открыл рот, закрыл, развернулся и ушёл. Слышно было, как он звонит Ане, что-то ей объясняет сердитым шёпотом.
Вера подошла, обняла мужа:
— Молодец.
— Да уж, герой, — он усмехнулся. — Против невестки восстал.
— Не против невестки. За себя постоял.
Утром Геннадий Петрович проснулся от тишины. Непривычной. Никто не звонил. Он полежал, потом встал, неторопливо позавтракал, собрал удочки. Вера смотрела на него с улыбкой:
— Куда?
— На Волгу. Давно хотел.
— Одного тебя отпустить страшно, — но она смеялась.
Он уже выходил, когда раздался звонок. Аня. Геннадий Петрович посмотрел на экран, вздохнул, ответил:
— Да.
— Папа... — голос тихий, совсем не такой, как обычно. — Можно... можно вас кое о чём попросить?
— Слушаю.
— Вы не могли бы... ну, в виде исключения... сегодня нас подвезти? Серёжа машину взял, а у меня важная встреча.
Геннадий Петрович помолчал. Долго. Потом сказал:
— Могу. Но при одном условии.
— Каком?
— Скажешь спасибо. И попросишь. Нормально. Не прикажешь, а попросишь.
Пауза. Он почти слышал, как она сглатывает:
— Папа, пожалуйста, подвезите нас. И... спасибо.
— Буду через десять минут, — и повесил трубку.
Вера посмотрела на него вопросительно:
— Сдался?
— Нет. Сделал исключение.
Он довёз их — молча, спокойно. Аня вышла возле офиса, обернулась:
— Спасибо, папа.
— Не за что. Но завтра — сами.
Она кивнула. И он поехал на рыбалку.
Вечером Серёжа пришёл один, без Ани. Сел напротив отца:
— Пап, я подумал... Может, мне график поменять? Буду сам возить утром.
— Дошло?
— Дошло, — Серёжа усмехнулся. — Аня сегодня на такси каталась. Говорит, две тысячи за поездку отдала.
— Вот и прекрасно. Пусть ценит.
— Пап, ну ты же понимаешь...
— Понимаю, Серёж. Понимаю, что я не обязан всю оставшуюся жизнь служить бесплатным такси. Помочь — пожалуйста. Но не превращаться в обслугу.
Серёжа кивнул. Встал, хотел уйти, но обернулся:
— Пап, а рыбалка как?
— Отлично. Двух окуней поймал. Завтра уху сварю, приходи.
— Приду, — Серёжа улыбнулся. — Давно ухи не ел.
Через неделю выработался новый порядок. Серёжа возил Аню по понедельникам и средам. В остальные дни она ездила на такси или с коллегой, которая жила неподалёку. Геннадий Петрович помогал по пятницам — в виде исключения, потому что в пятницу у Ани была йога вечером, и она просила забрать Катьку из садика.
Но теперь она говорила «пожалуйста» и «спасибо». Каждый раз. И Геннадий Петрович понял — дело было не в километрах и не во времени. Дело было в уважении. В том, что его перестали воспринимать как человека с собственной жизнью.
И окуни на Волге клевали отменно.