Три чёрных мешка стояли у подъезда. Набитых до отказа, перетянутых скотчем кое-как, будто кто-то очень торопился. Из одного торчал рукав моего пальто – того самого, серого, в котором я выходила замуж в ЗАГСе пять лет назад. Тогда стоял декабрь, и Кирилл грел мне руки своим дыханием, пока мы ждали очереди на роспись.
Я остановилась посреди двора. Ноги приросли к мокрому асфальту. Внутри что-то оборвалось – тихо, почти беззвучно, как лопнувшая струна, которую никто не услышит.
– Забирай своё барахло, – голос Раисы Павловны раздался сверху, с балкона. Она стояла там, скрестив руки на груди, в своём бордовом халате, который носила по дому последние лет двадцать. – Пока Кирюша в командировке, я решила навести порядок.
Я подняла голову. Посмотрела на неё – на эту женщину, которая за пять лет так и не приняла меня в свою семью. Она смотрела на меня сверху вниз, как смотрела всегда. И в прямом, и в переносном смысле.
Соседка с первого этажа – Зоя Матвеевна, семьдесят четыре года, знает всё про всех – выглянула в окно. Прищурилась левым глазом, как всегда, когда разглядывала что-то интересное. Потом быстро спряталась за занавеской.
– Чего стоишь? – Раиса Павловна повысила голос. В нём звенело торжество. Она ждала этого момента пять лет. – Забирай и уходи. Ключи оставь в почтовом ящике.
Я могла бы закричать. Могла бы позвонить Кириллу прямо сейчас, при ней, чтобы она слышала. Могла бы устроить скандал на весь двор – благо, желающих послушать хватило бы.
Но я молчала.
Потому что знала: это бесполезно. Кирилл промолчит, как молчал всегда. Скажет «разберёмся», повесит трубку и будет избегать этого разговора ещё неделю. А потом всё вернётся на круги своя.
Только я уже не хотела, чтобы всё возвращалось.
Я подошла к мешкам. Присела на корточки. Потрогала рукав пальто – ткань была холодной и влажной от утренней росы. Пять лет. Пять лет я носила это пальто, потому что не могла позволить себе новое. Пять лет экономила на всём – на одежде, на еде, на себе.
Подняла один мешок – тот, что поменьше. Документы, наверное, там. Паспорт, диплом, трудовая. Второй мешок был слишком тяжёлым. Третий – наполовину порван.
Я выпрямилась. Посмотрела на балкон.
Раиса Павловна не уходила. Ждала чего-то. Слёз? Криков? Мольбы?
Я развернулась и пошла прочь.
***
Комната, которую я сняла в тот же день, находилась на окраине города. Старая пятиэтажка, третий этаж без лифта. Обои в мелкий цветочек, линолеум вздулся у порога, батарея еле тёплая. Хозяйка – полная женщина лет шестидесяти – взяла деньги за месяц вперёд и ушла, не задавая вопросов.
Тридцать три года. И всё, что у меня осталось, умещается в один мусорный мешок.
Я села на продавленный диван. Он скрипнул подо мной жалобно, как старый пёс. Достала телефон. На экране – двенадцать пропущенных от Кирилла. Два сообщения в мессенджере: «Где ты?» и «Мама сказала, ты ушла».
Мама сказала.
Я не стала отвечать.
Вместо этого открыла банковское приложение. Цифры на экране были знакомыми – я смотрела на них каждый месяц последние два года. Остаток по кредиту: около трёхсот тридцати тысяч. Ещё двенадцать платежей. Ещё год.
Год – и я буду свободна. От долга. От квартиры Раисы Павловны. От её взглядов и намёков. От Кирилла, который всегда выбирал мать.
Я откинулась на спинку дивана. Закрыла глаза. За стеной кто-то громко смотрел телевизор – сериал про полицейских, судя по сиренам и крикам. Обычная жизнь. Чужая жизнь.
И вспомнила, как всё началось.
***
Два года назад. Январь. На улице минус двадцать, в квартире Раисы Павловны – плюс двадцать пять, она любила, когда жарко. Я сидела на кухне, пила чай и слушала, как свекровь разговаривает по телефону в коридоре.
– Что значит – опухоль? – её голос был громким, но дрожал. – Какая опухоль? Где?
Я поставила чашку на стол. Тихо, чтобы не звякнуть.
– Операция? Срочно? И сколько это стоит?
Пауза. Долгая.
– Восемьсот... Восемьсот тысяч?
Трубка упала на пол. Я услышала, как Раиса Павловна охнула – коротко, сдавленно, будто ей не хватило воздуха.
Я вышла в коридор. Она стояла у стены, одной рукой держась за сердце. Бледная, как бумага. Никогда раньше я не видела её такой – растерянной, испуганной, старой.
– Раиса Павловна, – сказала я. – Что случилось?
Она подняла на меня глаза. Мокрые. И в них не было привычной неприязни – только страх.
– Опухоль, – прошептала она. – Нашли опухоль. Нужна операция.
В тот вечер она сидела на кухне и плакала. Впервые за пять лет я видела, как она плачет. Заключение из онкоцентра лежало на столе – я прочитала его, пока она была в ванной. Доброкачественная, но растёт быстро. Нужно удалять срочно. Без операции – полгода, максимум год.
Кирилл приехал с работы поздно. Стоял у окна, смотрел во двор. Плечи опущены, руки в карманах. Я видела, как он сжимает кулаки под тканью.
– Сколько нужно? – спросил он.
– Восемьсот тысяч. Минимум.
– Откуда?
Тишина. Такая, от которой звенит в ушах.
У нас не было восьмисот тысяч. У Кирилла – долги по бизнесу, который так и не взлетел. Автомойка, которую он открыл два года назад, еле держалась на плаву. У меня – зарплата бухгалтера, сорок пять тысяч в месяц. У Раисы Павловны – пенсия и квартира, которую она ни за что не продаст.
– Я найду деньги, – сказал Кирилл. – Мама, я что-нибудь придумаю.
Он не придумал.
Придумала я.
***
Банк находился в трёх кварталах от нашего дома. Большое стеклянное здание, внутри – кондиционированный воздух и запах новой мебели. Я пришла туда в обеденный перерыв, в том самом сером пальто.
– Здравствуйте, – сказала девушке за стойкой. – Мне нужен кредит.
Она улыбнулась профессиональной улыбкой. Молодая, лет двадцать пять, с идеальным маникюром – бежевые ногти, ровные, блестящие.
– Присаживайтесь. На какую сумму?
– Восемьсот тысяч рублей.
Она не изменилась в лице. Наверное, слышала и не такое.
– Срок?
– Три года.
– Цель кредита?
Я помедлила.
– Личные нужды.
Менеджер кивнула. Пальцы застучали по клавиатуре – быстро, уверенно.
– Ваш доход?
– Сорок пять тысяч. Официально.
– Место работы?
– Бухгалтер. Строительная компания «Меридиан».
Она смотрела на экран. Я смотрела на неё. За окном шёл снег – мелкий, колючий, январский.
– С вашим доходом и кредитной историей – одобрено, – сказала она наконец. – Ежемесячный платёж составит двадцать семь тысяч триста рублей.
Больше половины моей зарплаты. Тридцать шесть месяцев. Три года.
– Хорошо, – сказала я.
– Вы уверены? – девушка посмотрела на меня с чем-то похожим на сочувствие. – Это серьёзная финансовая нагрузка.
– Уверена.
Я подписала договор. Все двенадцать страниц, не читая мелкий шрифт. Какая разница? Я и так знала, на что иду.
На выходе из банка я остановилась. Снег падал на лицо – холодный, мокрый. В кармане лежала карта с восьмьюстами тысячами рублей.
Этих денег хватило бы на первый взнос за маленькую квартиру. Или на машину. Или на два года безбедной жизни.
Вместо этого они пойдут на операцию женщине, которая называла меня «этой». Которая ни разу за четыре года не назвала меня по имени. Которая каждый вечер спрашивала сына: «Когда ты наконец найдёшь нормальную девушку?»
Я усмехнулась. Достала телефон. Нашла номер клиники.
– Здравствуйте. Я хочу оплатить операцию для Комаровой Раисы Павловны.
***
Операция прошла успешно. Раису Павловну выписали через две недели – похудевшую на семь килограммов, но живую. Врачи сказали: ещё полгода – и было бы поздно. Она приехала домой на такси, которое вызвал Кирилл. Я встречала её у подъезда с сумкой – собрала вещи, которые она просила.
– Спасибо, сынок, – сказала она Кириллу, когда он помог ей подняться по лестнице. – Ты спас мне жизнь.
Кирилл посмотрел на меня. В глазах – что-то сложное. Стыд? Благодарность? Облегчение, что не пришлось ничего объяснять?
Он не стал её поправлять.
И я не стала.
Мы никогда об этом не говорили. Ни разу за два года. Каждое двадцать седьмое число месяца я переводила двадцать семь тысяч триста рублей. Экономила на обедах – вместо столовой носила еду из дома. Экономила на одежде – носила одно и то же пальто зимой, одно и то же платье летом. Экономила на себе.
Почему я молчала?
Гордость? Может быть. Нежелание, чтобы Раиса Павловна чувствовала себя обязанной? Тоже. Я знала её слишком хорошо. Она бы не смогла жить с мыслью, что невестка – «эта», «охотница за квартирой» – заплатила за её жизнь. Она бы возненавидела меня ещё сильнее.
А ненавидеть сильнее было уже некуда.
***
Кирилл знал. С самого начала. Я сказала ему в тот же вечер, когда вернулась из банка.
– Я взяла кредит, – сказала я. – На операцию твоей маме.
Он сидел на диване, смотрел телевизор. Какой-то футбольный матч, я не запомнила какой.
– Что? – он обернулся.
– Восемьсот тысяч. На три года. Завтра оплачу клинику.
Он смотрел на меня долго. Молча. Потом встал, подошёл, обнял. Крепко, как не обнимал давно.
– Спасибо, – прошептал он. – Я верну. Клянусь, я верну каждую копейку.
Он не вернул.
За два года – ни рубля. Его бизнес продолжал еле держаться. Он продолжал говорить «скоро», «вот-вот», «ещё немного». А я продолжала платить.
И молчать.
Потому что любила его. Или думала, что люблю. Теперь уже не знаю.
***
В съёмной комнате было тихо. Телевизор за стеной наконец замолчал – видимо, сосед лёг спать. Я лежала на продавленном диване, смотрела в потолок и думала о папке.
Той самой папке.
Кредитный договор, квитанции об оплате клиники за каждый месяц, благодарственное письмо от врачей на моё имя. Я хранила всё это в нижнем ящике комода, под стопкой старых журналов. Привычка – прятать важное подальше. Ещё с детства, когда мать рылась в моих вещах.
Раиса Павловна, когда выбрасывала мои вещи, не разбирала. Вывалила всё из ящиков в мешки – бельё, журналы, документы. Всё в одну кучу, как мусор.
Папка осталась в мешке. Том самом, который я не забрала.
Я села на диване. Сердце застучало быстрее.
Если кто-то найдёт эту папку...
***
Зоя Матвеевна жила на первом этаже уже сорок три года. Она пережила в этом доме трёх мужей, двух собак и одну кошку. Она знала всех соседей по имени-отчеству, помнила, кто когда женился, развёлся, родил и умер. Каждый вечер в семь она выходила выбросить мусор – ровно в семь, ни минутой раньше, ни минутой позже.
В ту субботу она вышла как обычно. Тёмно-синий халат, застёгнутый на все пуговицы, даже на верхнюю. Тапочки – тёплые, на меху, сын прислал из Москвы.
У мусорных контейнеров стояли два чёрных мешка. Не в контейнере – рядом. Будто кто-то бросил и ушёл.
– Это что ещё такое? – пробормотала Зоя Матвеевна.
Она подошла ближе. Один мешок порвался – видимо, кошки постарались. Из него торчали какие-то бумаги, рукав женского свитера, угол фотоальбома.
Зоя Матвеевна наклонилась. Прищурилась – левый глаз сильнее правого, привычка от многих лет смотрения в дверной глазок.
Бумаги.
Она достала несколько листов. Кредитный договор. На имя Инги Сергеевны Комаровой. Восемьсот тысяч рублей. Дата – январь две тысячи двадцать четвёртого.
Квитанции об оплате. Онкологический центр «Надежда». Пациент – Комарова Раиса Павловна. Оплачено – восемьсот тысяч рублей. Плательщик – Комарова И. С.
Благодарственное письмо на фирменном бланке. «Уважаемая Инга Сергеевна, администрация онкологического центра «Надежда» выражает Вам благодарность за своевременную оплату лечения Вашей свекрови Комаровой Р. П. Благодаря Вашей помощи операция была проведена успешно...»
Зоя Матвеевна читала медленно, шевеля губами. Перечитала ещё раз. Потом подняла голову и посмотрела на окна третьего этажа – там, в квартире номер двенадцать, горел свет.
– Ох ты ж, – сказала она вслух. – Ну Раиса даёт.
Она собрала все бумаги в папку – коричневую, картонную, с надписью «Документы» на обложке. Сунула под мышку. И пошла обратно в подъезд.
***
Раиса Павловна пила чай на кухне. Крепкий, с тремя ложками сахара – она любила сладкое, особенно когда нервничала. А сейчас она нервничала.
Кирилл позвонил час назад. Кричал в трубку – он никогда раньше на неё не кричал. Говорил, что она не имела права, что он разберётся, что пусть немедленно вернёт Инге вещи. Она положила трубку посреди фразы.
Он перезванивал ещё три раза. Она не брала.
Потом написал сообщение: «Ты перешла черту».
Она удалила его, не читая до конца.
Звонок в дверь заставил её вздрогнуть. Она поставила чашку, вытерла руки о халат. Посмотрела в глазок.
Зоя Матвеевна. Соседка снизу. Что ей надо в такое время?
– Кто там? – спросила Раиса Павловна, хотя и так видела.
– Это Зоя Матвеевна. Открой, дело есть.
Раиса Павловна помедлила. Потом повернула замок.
На пороге стояла старуха в синем халате, застёгнутом под горло. В руках – коричневая папка.
– Раиса, – сказала Зоя Матвеевна. – Ты это видела?
***
Она читала документы дважды. Потом ещё раз. Буквы расплывались перед глазами – то ли от слёз, то ли от шока.
Восемьсот тысяч рублей.
На три года.
Цель кредита – личные нужды.
Плательщик за операцию – Комарова И. С.
Инга. Невестка. «Эта».
– Это... – начала Раиса Павловна и замолчала. Горло перехватило.
– Это твоя невестка, – сказала Зоя Матвеевна спокойно. Она сидела напротив, сложив руки на коленях. – Та самая, которую ты сегодня на улицу выкинула. Вместе с этими бумажками.
– Я не знала, – прошептала Раиса Павловна.
– Конечно, не знала. – Зоя Матвеевна покачала головой. – Ты ведь не спрашивала. Ты решила, что это Кирюша твой деньги нашёл. Герой.
– Он сказал... – Раиса Павловна запнулась. Что он сказал? Она пыталась вспомнить. «Я найду деньги, мама». «Я что-нибудь придумаю». А потом – операция, выписка, возвращение домой. Она благодарила его, а он...
А он молчал.
– Он знал, – сказала она вслух. Голос был чужим. – Кирилл знал. Всё это время.
– Видимо, знал, – согласилась Зоя Матвеевна. – И молчал. А ты молотила невестку почём зря. Охотница за квартирой, подумать только. Девка два года кредит платит, себе ничего не покупает – а ты её в мусор выкинула. Вместе с доказательствами.
Раиса Павловна закрыла лицо руками.
– Я не знала, – повторила она. – Господи, я не знала.
– Теперь знаешь, – Зоя Матвеевна встала. – Ты подумай, Раиса. Крепко подумай. Пока не поздно.
Она ушла, тихо прикрыв за собой дверь.
Раиса Павловна осталась сидеть за столом. Перед ней лежали документы – кредитный договор, квитанции, благодарственное письмо. История, которую она не хотела знать.
История, которую её невестка два года носила в себе молча.
***
Она просидела за столом до утра. Чай остыл, потом нагрелся – она поставила новый, забыла про него, он тоже остыл. За окном темнело, потом рассвело. Воробьи начали чирикать на карнизе – наглые, громкие, как всегда по утрам.
Раиса Павловна смотрела на документы. На квитанции с датами – каждый месяц, двадцать седьмого числа, двадцать семь тысяч триста рублей. Два года без перерыва.
Она вспоминала.
Как Инга приходила с работы и сразу шла на кухню – готовить ужин. Как молча выслушивала замечания про недосоленный суп и пересушенное мясо. Как носила одно и то же серое пальто – зимой и осенью, в дождь и в снег. Как никогда не покупала себе ничего – ни платья, ни туфель, ни даже нормальной сумки вместо этой, потёртой, с оторванной ручкой.
Раиса Павловна думала, что невестка просто неряха. Или скупердяйка. Или копит на что-то – наверняка на её, Раисы, квартиру.
А она копила. На кредит. За операцию своей свекрови.
На благодарственном письме было написано: «Благодаря Вашей своевременной помощи жизнь пациентки Комаровой Р. П. была спасена».
Её жизнь.
Спасена.
Невесткой.
Раиса Павловна уронила голову на руки и заплакала.
***
Утром она позвонила Кириллу.
– Где она? – спросила без предисловий.
– Не скажу, – голос сына был холодным, каким она никогда его не слышала. – Ты и так достаточно сделала.
– Ты знал.
Пауза. Короткая, но достаточная.
– Что?
– Ты знал про кредит. Про деньги на мою операцию. Ты знал, что это она, а не ты. И молчал.
Молчание в трубке. Долгое, тяжёлое, как камень.
– Мама, я...
– Два года, Кирилл. Два года она платила за мою жизнь. А ты молчал. Принимал мою благодарность. Позволял мне думать, что это ты.
– Я собирался сказать, – голос сына дрогнул. – Потом. Когда кредит закончится. Я хотел...
– Ты хотел, чтобы было удобно, – перебила Раиса Павловна. – Тебе. Как всегда.
– Мама...
– Где она живёт?
Кирилл помолчал. Потом продиктовал адрес.
***
Пятиэтажка на окраине города. Обшарпанный подъезд, запах кошек и сырости, лампочка на втором этаже не горит. Раиса Павловна поднималась медленно, держась за перила. Сердце колотилось – то ли от нагрузки, то ли от волнения.
Третий этаж, квартира восемнадцать. Дверь – обычная, деревянная, с облупившейся краской.
Раиса Павловна стояла перед ней. Рука поднята для стука. Опущена. Поднята снова.
Она не помнила, когда последний раз чувствовала себя такой маленькой. Такой неправой. Такой...
Она постучала.
Шаги за дверью. Щёлкнул замок.
На пороге стояла Инга. Бледная, с тёмными кругами под глазами. Волосы собраны в хвост, кое-как, несколько прядей выбились. На ней была старая футболка и джинсы – те самые, которые она носила дома. Наверное, успела забрать.
Раиса Павловна увидела её запястья – тонкие, кости выступают на полсантиметра, вены видны под кожей. Она никогда раньше не замечала, какая невестка худая. Не хотела замечать.
– Можно войти? – спросила она. Голос дрогнул.
Инга смотрела на неё молча. Секунду. Две. Три.
Потом посторонилась.
***
Комната была крошечной. Продавленный диван, стол, два стула. На столе – ноутбук, чашка с остывшим чаем, тарелка с недоеденным бутербродом. На подоконнике – её фотоальбом. Тот самый, из порванного мешка.
– Я принесла, – сказала Раиса Павловна. Достала из сумки папку – ту самую, коричневую. – Зоя Матвеевна нашла. В мусоре.
Инга посмотрела на папку. Потом на свекровь. Ничего не сказала.
– Я не знала, – Раиса Павловна стояла посреди комнаты, не решаясь сесть. – Про кредит. Про деньги. Я думала, это Кирилл...
– Я знаю.
– Почему ты не сказала?
Инга пожала плечами. Те самые плечи – чуть приподнятые, как будто готовится к удару. Раиса Павловна впервые заметила эту привычку. Интересно, она всегда так делала? Или только когда разговаривала со свекровью?
– Зачем? – спросила Инга.
– Как – зачем? – Раиса Павловна почувствовала, как горло перехватывает. – Я бы знала, что ты... Что ты для меня...
– Что я – что? – Инга посмотрела на неё прямо. Впервые за пять лет – прямо, без этого привычного взгляда вниз. – Что я потратила все свои деньги на вашу операцию, пока вы называли меня охотницей за квартирой? Что два года платила кредит, пока вы говорили Кириллу, что он заслуживает лучшего?
– Инга...
– Вы впервые назвали меня по имени, – Инга усмехнулась. Горько, без улыбки в глазах. – За пять лет – впервые. Раньше было «эта». Или «она». Или «твоя жена» – когда говорили с Кириллом. Но никогда – Инга.
Раиса Павловна опустилась на стул. Ноги не держали.
– Ты права, – сказала она тихо. – Во всём права. Я была несправедлива. Жестока. Слепа. Я думала, что защищаю сына, а на самом деле...
– На самом деле вы его испортили, – тихо сказала Инга. – Он знал про кредит. С самого начала знал. И ни разу вас не поправил, когда вы его благодарили за операцию. Ни разу. Потому что так было удобно. Потому что мама всегда права. Потому что легче быть хорошим сыном, чем хорошим мужем.
– Я знаю.
– Вы не знаете. – Инга села на диван. – Вы не знаете, каково это – любить человека, который выбирает не тебя. Каждый раз. Каждый день. Пять лет подряд.
Раиса Павловна молчала. Потому что сказать было нечего.
– Я не вернусь, – сказала Инга наконец.
Раиса Павловна подняла голову.
– К Кириллу. В вашу квартиру. Не вернусь.
– Я понимаю.
– Нет, не понимаете. – Инга встала, подошла к окну. За ним был двор – серый, обычный, с качелями и песочницей. – Дело не в вас. То есть не только в вас. Дело в нём. В том, что он молчал. Всё знал – и молчал. Два года. Потому что так проще.
– Он слабый, – сказала Раиса Павловна. – Я его таким вырастила. Защищала от всего. От ответственности. От последствий. От жизни.
– Да.
Тишина. За окном ребёнок заплакал – громко, требовательно. Потом замолчал.
– Кредит, – Раиса Павловна запнулась. – Ещё год платить. Я могу погасить. Всё сразу. У меня есть сбережения, и...
– Нет.
– Но...
– Это был мой выбор. – Инга повернулась к ней. В глазах – не злость. Что-то другое. Усталость? Смирение? – Я не хочу ваших денег. Никогда не хотела. Если бы хотела – сказала бы сразу, два года назад. И вы бы чувствовали себя обязанной. И ненавидели бы меня ещё больше. Только теперь – за другое.
Раиса Павловна молчала. Потому что это была правда. Она знала себя. Знала, как тяжело ей было бы жить с этим долгом. И как легко было бы превратить благодарность – в ненависть.
– Я просто хотела, чтобы вы жили, – продолжала Инга. – Вы – мать моего мужа. Были частью моей семьи. Этого было достаточно.
– Было?
– Было.
***
Они сидели молча. Долго. За окном начал накрапывать дождь – мелкий, весенний, такой, от которого асфальт сразу становится чёрным и блестящим.
– Я не прошу прощения, – сказала Раиса Павловна наконец. – Потому что не знаю, как просить о том, чего не заслуживаю. Но я хочу, чтобы ты знала: я была неправа. Во всём. С самого начала.
Инга молчала.
– Ты – не охотница за квартирой. Никогда ею не была. Ты – женщина, которая два года платила за мою жизнь. И молчала. Потому что... – Раиса Павловна запнулась. – Почему, Инга? Почему ты молчала?
– Потому что это было правильно, – сказала Инга просто. – Потому что вы – человек. Потому что вы заслуживали жить. Независимо от того, как относились ко мне.
Раиса Павловна закрыла глаза. Слёзы потекли по щекам – горячие, солёные.
– Прости меня, – прошептала она. – Прости, если сможешь.
***
Инга смотрела на свекровь. На эту женщину, которая пять лет отравляла ей жизнь. Которая называла её «этой» и «охотницей». Которая вчера выбросила её вещи на улицу, как мусор.
И которая сейчас плакала. По-настоящему. Не притворяясь.
– Я не держу зла, – сказала Инга наконец. – На вас – нет. Вы делали то, что считали правильным. Защищали сына. По-своему.
– Неправильно защищала.
– Неправильно. Но – защищали.
Раиса Павловна вытерла глаза. Посмотрела на невестку.
– Что ты будешь делать?
– Жить. Работать. Выплачивать кредит. Найду квартиру получше, когда закончу платить.
– А Кирилл?
Инга помолчала.
– Не знаю. Правда, не знаю. Может, поговорим. Может – нет. Сейчас я не хочу его видеть.
– Я понимаю.
Раиса Павловна встала. Ноги дрожали, но она устояла.
– Я пойду, – сказала она. – Но... можно я ещё приду? Не сейчас. Потом. Когда ты будешь готова.
Инга смотрела на неё долго. Потом кивнула.
– Можно.
Раиса Павловна подошла к двери. Остановилась.
– Папку заберёшь?
– Нет, – сказала Инга. – Оставьте себе. Мне она больше не нужна.
***
На улице дождь усилился. Раиса Павловна стояла у подъезда, прижимая папку к груди. Мимо прошла женщина с зонтом, покосилась – странная старуха, стоит под дождём без зонта.
Раиса Павловна думала.
О своей квартире – большой, трёхкомнатной, пропахшей её духами и её порядком. О сыне, который так и не вырос. О невестке, которую она выгнала с мусором.
И которая два года платила за её жизнь.
Она достала телефон. Набрала номер сына.
– Кирилл, – сказала она. – Нам надо поговорить. Серьёзно.
– Мама, я...
– Не сейчас. Когда вернёшься из командировки. И да – я приняла решение. Квартиру перепишу. На Ингу.
– Что?! Мама, ты...
– Не спорь. Она заслужила. А ты – нет. Пока – нет.
– Но это несправедливо!
– Справедливо, – сказала Раиса Павловна. – Впервые за долгое время – справедливо.
Она нажала отбой.
Дождь лил всё сильнее. Капли стекали по волосам, по лицу, по пальто. Раиса Павловна подняла воротник и пошла к остановке.
В руках она несла папку с документами.
Единственное доказательство того, что любовь бывает молчаливой. И что иногда она прячется в самых неожиданных местах.
Под мусором.
Под обидой.
Под пятью годами молчания.
Но всё равно – остаётся любовью.