— Вить, ты в своем уме? На градусник смотрел? Там же ад, только ледяной! — Диспетчер Михалыч, грузный мужчина с лицом, похожим на печеную картофелину, нервно постукивал карандашом по столу. — МЧС штормовое передало. Куда ты попрешься в ночь, да еще и в одиночку?
— Михалыч, не начинай, — Виктор устало потер переносицу, оставляя на коже масляный след. — Ты же знаешь расценки за срочность. Двойной тариф. Мне эти деньги позарез нужны. Кредит закрыть, да и вообще... Решил я. Это мой последний сезон.
— Все вы так говорите, «последний сезон», — буркнул Михалыч, но путевой лист подписал. — Смотри, Витя. Тайга, она самонадеянных не любит. Если что — связи нет, помощи ждать неоткуда. Ты как камикадзе, честное слово.
— Машина проверена, — Виктор забрал бумаги и накинул тяжелый бушлат. — Зверь, а не машина. Вытянет. Бывай, Михалыч. Вернусь — с меня причитается.
— Вернись сначала... — тихо сказал диспетчер уже в закрывающуюся дверь, но Виктор его не услышал. Его уже ждал морозный воздух и бесконечная белая лента зимника.
Зимник это не просто дорога, это отдельное живое существо, коварное и беспощадное.
Это знают все, кто хоть раз ступал колесом на эту обманчивую, звенящую от космического мороза твердь, проложенную поверх замерзших болот, спящих рек и кочек, которые летом превращаются в непроходимую топь.
Здесь, на крайнем севере, тишина имеет свой физический вес.
Она не просто отсутствие звука; она давит на барабанные перепонки, заполняет собой кабину, просачивается сквозь резиновые уплотнители дверей вместе с ледяным дыханием вековой тайги. Кажется, что стоит выключить двигатель, и тишина раздавит тебя, как консервную банку.
Виктор держал руль крепко, но без лишнего напряжения — пальцы чувствовали каждое движение многотонной машины.
Его большие руки, огрубевшие от многолетней возни с мазутом, соляркой и холодной сталью, привычно лежали на потертой оплетке. Внутри кабины тяжелого иностранного тягача было уютно и тепло: гудела мощная печка, тихо бормотало радио, ловя обрывки волн, пахло крепким кофе и ароматизатором «Елочка». Но Виктор, водитель с тридцатилетним стажем, знал: это тепло — лишь тонкая, хрупкая пленка, иллюзия жизни посреди ледяной пустыни.
Стоит сердцу машины — пламенному мотору — замолчать, и через двадцать минут здесь будет так же холодно, как снаружи. А снаружи сейчас царил абсолютный, запредельный холод. Термометр на приборной панели замер на пугающей отметке минус пятьдесят пять. При такой температуре металл становится хрупким, как стекло, резина крошится, а человеческое дыхание замерзает в воздухе с тихим шорохом, который якуты называют «шепотом звезд».
Ему было сорок восемь. Возраст, когда многие мужчины начинают подводить промежуточные итоги, оглядываться назад, оценивая пройденный путь. Для Виктора эти итоги были, мягко говоря, неутешительными. Нет, внешне все выглядело вполне достойно, даже успешно: опытный водитель высшего класса, уважаемый человек в автоколонне, надежный, как скала. К нему шли за советом молодые, его ставили в пример. Но внутри... Там, где у других людей живут теплые, светящиеся воспоминания о семейных ужинах, воскресных прогулках и заливистом детском смехе, у Виктора гулял ледяной сквозняк.
Развод случился пять лет назад. Он произошел буднично, тихо, без битья посуды и громких итальянских скандалов. Жена, Вера, просто села напротив него на кухне, когда он вернулся из очередного месячного рейса, и сказала, глядя в чашку с остывшим чаем, что устала. Устала ждать его из бесконечных поездок, устала быть замужем за телефонной трубкой, устала засыпать одна и просыпаться одной.
— Ты хороший человек, Витя, — сказала она тогда. — Но тебя нет. Ты вроде бы есть, но тебя нет. Ты весь там, на дороге.
Дочь, Катюшка, выросла, уехала учиться в столицу и звонила теперь только по праздникам, дежурно спрашивая о здоровье. Разговор обычно длился три минуты. Виктор остался один в трехкомнатной квартире, наполненной эхом. Сначала он думал, что так даже проще — никто не пилит, никто не требует внимания, можно смотреть телевизор до утра или спать сутками. Но со временем тишина в пустой квартире стала громче, чем рев дизеля на подъеме. Она звенела в ушах, сводила с ума.
Поэтому он любил рейсы. Он бежал в них, как в спасение. Тайга была честнее людей. Она не лгала, не лицемерила, не обещала вечной любви и не предавала из-за скуки. Она просто была — суровая, величественная и абсолютно равнодушная к людским страстям. С ней было все понятно: уважай её законы — и, может быть, останешься жив. Нарушишь — пеняй на себя.
В этот раз он нарушил главное, написанное кровью правило северных трасс — пошел в дальний рейс один. Обычно на такие перегоны, да еще и в лютые крещенские морозы, ходили парами, «сцепкой», чтобы страховать друг друга. Но Виктору нужны были деньги. Много денег и сразу. В голове зрела мечта, ставшая навязчивой идеей: купить небольшой домик на «большой земле». Где-нибудь в средней полосе или на юге, где растут яблоки и вишни, где пахнет нагретой землей, а зима — это просто красивый снег на Рождество, а не белый палач, пытающийся тебя убить. Он хотел построить новую жизнь, где не будет места этому вечному холоду.
Груз был стратегически важным — промышленные дизель-генераторы и ящики с медикаментами для отдаленного поселка метеорологов, отрезанного от мира снежными заносами. Там ждали. Платили двойной тариф за срочность и риск. Напарника искать не стал — делиться не хотелось, да и понадеялся на свою машину. Его «зверь», мощный трехосный тягач, был подготовлен идеально: все узлы промазаны специальной арктической смазкой, аккумуляторы новые, топливная система промыта, в запасе — комплект теплых вещей, газовая горелка и сухпаек. Виктор верил в технику больше, чем в удачу или Бога.
Свет мощных галогеновых фар выхватывал из густой, почти осязаемой темноты бесконечный коридор: стены черных елей, укутанных в тяжелые снежные шубы, похожие на сказочных великанов, и белую ленту дороги, укатанную гусеницами и колесами до состояния полированного бетона. Снег в свете фар искрился так ярко, что глазам было больно. Казалось, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по дороге алмазную крошку на миллионы долларов.
— Ну что, брат, — тихо сказал Виктор машине, ласково поглаживая руль, словно холку коня. — Еще двести километров, потерпи. Сейчас перевал возьмем, самый сложный участок, а там уже под гору. Там и огни поселка видно будет. Довезем, не бойся.
Машина ответила ровным, сытым, басовитым рокотом турбодизеля. Стрелки приборов стояли как влитые. В кабине играл старый рок, создавая иллюзию безопасности и контроля. Казалось, ничто в этом мире не предвещало беды.
Но беда на зимнике приходит не с барабанным боем и грохотом, а с тихим, зловещим, едва слышным звуком.
Виктор как раз преодолевал затяжной, коварный подъем, который водители прозвали «Тещин язык». Двигатель натужно ревел, вытягивая многотонную махину вверх по ледяному склону. Обороты были высокими, нагрузка — пиковой. Внезапно раздался сухой, резкий хлопок, похожий на выстрел из пистолета.
Виктор вздрогнул. Глаза метнулись к приборной панели. Стрелка температуры охлаждающей жидкости дернулась в красную зону, забилась в конвульсиях, а затем резко упала вниз. Из-под капота повалил густой, плотный белый пар, мгновенно закрывший весь обзор, словно кто-то опустил белое одеяло на лобовое стекло.
— Нет! Нет, нет, только не это! — Виктор выругался, инстинктивно пытаясь удержать слепую машину на курсе, но двигатель чихнул раз, другой, захлебнулся и замолк.
Тягач, потеряв инерцию, тяжело качнулся, прополз еще пару метров и встал. Тишина, которая наступила следом, была не просто тишиной — она была оглушительной, как взрыв. Исчез успокаивающий гул мотора, исчез тонкий свист турбины, стихла музыка. Остался только легкий треск остывающего металла, похожий на тиканье бомбы, и заунывный, тонкий свист ветра за окном.
— Приехали... — выдохнул Виктор. В этом слове было все: отчаяние, злость и страх. Липкий, холодный страх.
Он натянул шапку поглубже, надел толстые меховые рукавицы, схватил мощный налобный фонарь и выпрыгнул из кабины. Мороз ударил в лицо как физическое тело — жестко, с размаху, словно боксерской перчаткой. Дыхание перехватило. Воздух был настолько холодным, что казался густым, как кисель. Каждый вдох обжигал легкие, ноздри мгновенно слиплись.
Виктор откинул тяжелый пластиковый капот. В резком синеватом свете фонаря картина предстала удручающая, приговорная. Лопнул главный патрубок системы охлаждения — видимо, брак резины или усталость материала. Антифриз, горячая зеленая кровь машины, хлестал фонтаном, заливая весь моторный отсек, и теперь, на пятидесятиградусном морозе, мгновенно превращался в ядовитую, липкую, дымящуюся кашу. Но хуже всего было другое: сорванный давлением приводной ремень сплелся в клубок и, судя по оборванным концам, повредил основную проводку.
Виктор был опытным механиком. В нормальных условиях, в теплом, светлом боксе, с чашкой кофе и сигаретой, этот ремонт занял бы часа два, не больше. Здесь же, на ветру, в минус пятьдесят пять, это была катастрофа. Это был смертный приговор.
— Спокойно, Витя, спокойно, — бормотал он себе под нос, стараясь унять дрожь в руках. — Без паники. Паника на севере убивает быстрее холода. Думай, голова, думай.
Он достал из рундука тяжелый ящик с инструментами, нашел запасной армированный шланг (у него всегда было с собой все необходимое, вплоть до запасной поршневой) и принялся за работу. Но металл был таким холодным, что прикосновение к нему даже через перчатки вызывало тупую, ноющую боль. Гайки не поддавались, они словно срослись с болтами на молекулярном уровне. Смазка в инструменте загустела.
Через двадцать минут пальцы начали терять чувствительность. Они стали деревянными, чужими. Виктор понял, что не может удержать гаечный ключ — он просто выскальзывал. Он вернулся в кабину, чтобы хоть немного согреться, но там уже было ненамного теплее, чем на улице. Тепло улетучилось мгновенно, выдуваемое ветром через щели. Он попытался включить автономный отопитель — «фен», спасительную печку, работающую на солярке, но тот лишь жалобно пожужжал вентилятором и затих. Аккумуляторы садились с катастрофической скоростью — видимо, короткое замыкание в перебитой проводке высосало из них жизнь за считанные минуты.
Виктор снова вышел наружу. Зубы выбивали дробь. Нужно было развести огонь. Это был единственный шанс. У него была с собой старая грузовая покрышка, припасенная специально на случай экстренной ситуации. Он оттащил ее от машины, облил остатками солярки из канистры, чиркнул спичкой. Спичка сломалась. Вторая погасла на ветру. С третьей попытки пламя занялось — неохотно, лениво, чадя густым черным дымом, который тут же уносило ветром.
Виктор протянул руки к огню, пытаясь поймать живительное тепло. Лицо горело от жара, ресницы и брови покрылись инеем, а спина уже леденела, превращаясь в кусок льда. Он вертелся у костра, как уж на сковородке, подставляя огню то один бок, то другой, но холод был вездесущ. Он был умным и терпеливым врагом. Он проползал под одежду, находил малейшую щелочку, вгрызался в кости, замораживая костный мозг.
Прошел час. Потом второй. Покрышка догорала, оставляя на снегу черное пятно сажи и корд. Попытки починить машину провалились окончательно — на таком морозе резина нового патрубка стала хрупкой, как стекло. Она просто рассыпалась в руках Виктора, когда он попытался с силой натянуть её на металлический штуцер.
Виктор сел на снег рядом с остывающим колесом и тупо уставился в одну точку. Он понял: он не уедет. Связи не было — здесь, в глухой тайге, в «мертвой зоне», мобильники превращались в бесполезные, красивые куски пластика и стекла. Рация молчала, лишь шипел белый шум — до ближайшей вышки ретранслятора было слишком далеко, а другие машины могли не появиться здесь еще неделю. Он был один во всей Вселенной.
Холод меняет сознание. Это страшный процесс. Сначала он причиняет боль. Острую, невыносимую боль в кончиках пальцев рук и ног, в ушах, в носу. Тело бьет крупная, неконтролируемая дрожь — организм в панике пытается выработать хоть немного тепла за счет мышечных сокращений. Виктор прыгал вокруг догорающего колеса, махал руками, приседал, кричал в темноту, заставляя кровь бежать быстрее.
— Я не сдамся! Слышишь, сука?! Я не сдамся! — орал он тайге.
Но тайга молчала. Ей было все равно.
Силы уходили. Еды он с собой не взял в кабину, оставив пакет в ящике под кузовом, который теперь замерз намертво. Термос с чаем остался внутри и уже, наверное, остыл.
К исходу третьего часа дрожь прекратилась. Это был плохой знак. Очень плохой. Это значило, что тело сдалось. Ресурсы исчерпаны. Гликоген в мышцах сгорел. Температура ядра начала падать. Мозг начал отключать периферию, чтобы спасти жизненно важные органы.
Виктор, шатаясь как пьяный, забрался обратно в ледяную кабину. Там было так же холодно, как снаружи, но хотя бы не было ветра. Он закутался во все, что нашел: надел поверх бушлата старое ватное одеяло, обмотал ноги чехлами с сидений. Он свернулся калачиком на спальнике, поджав колени к груди, в позе эмбриона, пытаясь сохранить остатки тепла.
И тут пришло оно. Чувство обманчивого, сладкого покоя.
Боль ушла. Ему вдруг стало удивительно комфортно. Казалось, что в кабине потеплело, будто кто-то включил лето. «Наверное, потеплело на улице, циклон пришел», — лениво, тягуче подумал Виктор. Ему захотелось снять шапку, она мешала, давила на голову. Мысли потекли медленно, плавно, как густой мед с ложки.
Перед глазами поплыли цветные, яркие картинки, более реальные, чем темнота кабины. Вот он, молодой, ведет дочь Катюшку в первый класс. Первое сентября. Солнце слепит глаза. У нее огромные, шуршащие белые банты и букет гладиолусов больше нее самой. Она смеется, щербатый рот, держит его за руку. Ее ладошка такая теплая, живая.
— Папа, почему ты никогда не бываешь дома? — спрашивает она, задирая голову. Голос звонкий, как колокольчик. В вопросе нет укора, только детское любопытство.
— Я работаю, солнышко. Я привожу людям свет и тепло. Генераторы вожу, топливо.
— А нам? Нам ты привозишь тепло? Или все другим отдаешь?
Виктор улыбнулся потрескавшимися губами. Ему так хотелось спать. Веки налились свинцом. Он знал, где-то на самом краю угасающего сознания, в той части мозга, которая еще боролась, что спать нельзя. Что этот сон — смерть. Сладкая, ласковая, коварная смерть от гипотермии.
«Ну и пусть, — подумал он с безразличием. — Я устал. Мне так хорошо. Никто не ждет. Зачем бороться? Для кого? Квартира пустая. Дом не купил... Ну и ладно».
Темнота сгущалась. Тайга за окном, казалось, придвинулась вплотную, заглядывая в обледеневшие стекла черными провалами глаз елей. Виктор закрыл глаза, готовясь уйти в вечность.
И в этот самый момент, сквозь вату забытья, он увидел свет.
Сначала ему показалось, что это тоже галлюцинация, игра умирающего мозга. Два желтых, тусклых, теплых пятна, прорезающих мглу. Они медленно приближались, раскачиваясь на ухабах. Виктор не мог пошевелиться. Он просто смотрел, как свет становится ярче, как он заливает кабину спасительным золотом, прогоняя синие тени смерти.
Послышался звук. Не современный, ровный, как пылесос, гул турбодизеля, а другой — хриплый, натужный, чихающий, но удивительно живой звук старого карбюраторного мотора. Звук из далекого детства. Тр-р-рах-тах-тах...
Рядом с его современным, обтекаемым, но мертвым тягачом остановился грузовик. Виктор с огромным трудом сфокусировал мутный взгляд. Это был ЗИЛ-157. Легендарный «Колун», «Мормон», «Трумэн» — как только их не называли шоферы. Машина с длинным, узким капотом, похожим на нос хищной щуки, с выступающими круглыми крыльями и отдельными фарами в решетках. Таких машин на зимниках не видели уже лет тридцать. Они давно сгнили, стали металлоломом или музейными экспонатами. Их время ушло вместе с Советским Союзом.
Но этот был настоящим. Он рычал, выпуская клубы сизого, вонючего выхлопа. Дверь кабины со скрипом, который резанул по ушам, отворилась.
Виктор попытался приподняться на локте, но тело не слушалось, оно было чужим, деревянным. Он видел через стекло, как к его машине идет человек. Фигура была одета не в современный легкий пуховик, а в огромный, тяжелый овчинный тулуп до пят, перепоясанный широким солдатским ремнем. На ногах — огромные подшитые валенки, на голове — шапка-ушанка с опущенными и завязанными под подбородком ушами.
Дверь кабины Виктора распахнулась. В лицо пахнуло не морозом, а странным, забытым запахом — крепкой махоркой, дымом костра и чем-то еще, неуловимо знакомым, похожим на сушеный чабрец и зверобой.
— Э-эх, мил человек, — раздался голос. Глубокий, грудной, с хрипотцой, какой бывает у людей, много молчащих на ветру. Говор был странный, немного окающий, певучий, словно из старых черно-белых фильмов. — Чего ж ты так? Замерзнешь ведь, как пить дать замерзнешь. Душа-то уже на выход собралась. А ну, давай-ка ко мне.
Сильные руки подхватили Виктора. Он сам весил за сто килограммов, плюс одежда, но старик (а судя по голосу и движениям, это был именно старик) вытащил его легко, как тряпичную куклу. Виктор даже не успел понять, как оказался в другой кабине.
Внутри «Колуна» было не просто тепло. Там было жарко, как в бане. Печка жарила так, что воздух дрожал над панелью приборов. Но это было не сухое, безжизненное пластиковое тепло современных климат-контролей. Это было живое, плотное тепло. Пахло разогретым железом, старой кожей сидений, бензином и... травами. Пучки сушеных трав висели прямо под потолком, покачиваясь в такт двигателю.
Старик усадил Виктора на продавленное пассажирское сиденье, накинул на него какой-то старый, колючий, но невероятно теплый шерстяной плед.
— Сиди, грейся. Сейчас чайку сообразим. Кровь разгоним. Сердце-то еле стучит.
Виктор начал оттаивать. Это был мучительный, страшный процесс. Кровь возвращалась в замерзшие конечности тысячами раскаленных иголок. Казалось, что с него сдирают кожу. Он застонал, сквозь стиснутые зубы вырывалось рычание.
— Терпи, сынок, терпи. Боль — это жизнь. Пока болит — значит, живой, — спокойно сказал старик, доставая откуда-то из-под сиденья закопченную алюминиевую кружку и наливая в нее темную жидкость из термоса.
Виктор обхватил кружку дрожащими руками, расплескивая чай. Горячий пар ударил в нос ароматом леса. Чай был крепкий, черный, как смола, с терпким привкусом лесных ягод, можжевельника и смолы. Он сделал маленький глоток. Горячая жидкость обожгла горло, прокатилась по пищеводу и упала в желудок теплым, тяжелым комом, мгновенно расходясь спасительными волнами по всему телу, запуская остановившийся метаболизм.
Он, наконец, смог рассмотреть своего спасителя.
Деду на вид было лет семьдесят, а может и все восемьдесят. Лицо, темное от ветра и солнца, испещренное глубокими морщинами, напоминало кору старого дуба или карту пересохшей реки. Но глаза... Глаза были молодые, ясно-голубые, пронзительные и удивительно добрые. В них светилась какая-то вековая спокойная мудрость и затаенная грусть. Борода седая, окладистая, лопатой, слегка пожелтевшая вокруг рта от табака.
— Матвеем меня кличут, — представился старик, заметив пристальный взгляд Виктора. — Дед Матвей. А тебя как величать, горемыка?
— Виктор... — голос был хриплым, каркающим, чужим. Язык еле ворочался.
— Виктор... Победитель, значит. Хорошее имя, сильное. Только кого побеждать собрался, Виктор? Тайгу? Али себя самого?
Виктор молчал, глядя в кружку. Вопрос попал в самую точку, пробив броню.
В кабине играла музыка. Старая кассетная магнитола, каких уже не делают лет двадцать, хрипловато крутила кассету. Голос Высоцкого, надрывный и честный, пел про друга, который «и не друг, и не враг, а так». Звук был на удивление чистым, объемным, словно певец с гитарой сидел здесь же, на капоте за лобовым стеклом.
— Спасибо, отец, — наконец с трудом выговорил Виктор. — Я уж думал, все. Конец. Засыпать начал.
— Рано тебе еще о конце думать, — усмехнулся Матвей в бороду, доставая из кармана тулупа кожаный кисет и начиная ловко, одной рукой, сворачивать самокрутку. — Ты зачем один поехал? Закон тайги забыл? Иль бессмертным себя возомнил?
— Деньги нужны были, — честно ответил Виктор. Врать этому человеку не хотелось, да и не получилось бы. — Хотел заработать побольше, дом купить. Уехать отсюда к чертовой матери. На юг, к теплу.
— Уехать... — Матвей прикурил, глубоко затянулся, выпустив облачко ароматного, сладковатого дыма. — От себя, сынок, не уедешь. Хоть на край света беги, хоть в Африку, хоть на Луну, а то, что внутри, с собой утащишь. Если внутри зима — везде замерзнешь.
Виктор посмотрел в маленькое оконце. Буря снаружи усиливалась, ветер выл, как голодная стая полярных волков, швыряя горсти снега в стекло, но здесь, в этом маленьком мирке, пахнущем прошлым, было безопасно и спокойно.
— Одинок я, отец, — вдруг прорвало Виктора. Слова полились сами собой, как прорванная плотина. Он сам не ожидал от себя такой откровенности. Обычно он держал все в себе, был суровым мужиком, но этому странному деду хотелось рассказать все, как на исповеди. — Развелся пять лет как. Дочь далеко, чужая стала. Жизнь прошла, а что осталось? Руль, дорога, да пустая квартира. Думал, куплю дом, сад посажу, яблони... Может, легче станет. Может, смысл появится.
— Сад — это хорошо, — кивнул Матвей, стряхивая пепел в консервную банку. — Деревья, они живые, благодарные. Только дом не стены делают. И не крыша, и не печка. Дом там, где тебя ждут. А если не ждут, так ты сам ждать должен.
— Кого ждать? — не понял Виктор.
— Того, кому ты нужен. А такие всегда найдутся.
— Да никому я не нужен, — горько усмехнулся Виктор, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Отработанный материал.
Матвей внимательно, долго посмотрел на него. Его взгляд, казалось, проникал сквозь одежду, сквозь кожу, в самую душу, высвечивая там все темные, пыльные углы, где прятались обиды.
— Ошибаешься, Виктор. Глупо ошибаешься. Тайга не любит тех, кто пуст внутри. Если ты пустой, она тебя своим холодом заполнит и заберет, как пустую оболочку. А если в тебе огонь есть — хоть малая искра — она не тронет, уважит. Ты думаешь, ты один такой бедолага? Люди везде одиноки, пока сами двери не закроют на засов.
— Я не закрывал.
— Закрыл, — твердо, как приговор, сказал Матвей. — Обидой закрыл, гордыней, жалостью к себе. Жалость — она хуже водки, засасывает. Ты вот дом хочешь купить, чтобы спрятаться. А надо не прятаться, надо жить. Видишь эту зажигалку?
Он достал из кармана и покрутил в руках простую бензиновую зажигалку, старую, потертую до желтой латуни, с какой-то гравировкой. Щелкнул крышкой, высек огонь.
— Она горит, пока в ней бензин есть и искра. Человек так же. Искра — это доброта твоя, забота о ком-то, любовь к живому. А бензин — это дела твои. Потратишь все на себя, на свои обиды — погаснешь, закоптишь. Отдашь другим — будешь гореть вечно. Свет давать.
Они долго говорили. О жизни, о дороге, о женщинах, о войне, о мире. Виктор рассказывал о своей боли, о чувстве ненужности, о том, как страшно приходить в пустой дом. Матвей слушал, кивал, иногда вставлял слово-другое, но эти простые слова, сказанные простым деревенским языком, переворачивали все внутри, расставляли все по местам.
Виктор вдруг ясно понял, что его одиночество — это не приговор судьбы, а его собственный выбор. Что он сам отгородился от мира броней из металла и льда. Что дочь не звонит, потому что он сам с ней сух, требователен и немногословен. Что бывшая жена ушла не потому, что он плохой, а потому что ей было холодно рядом с ним, как рядом с айсбергом.
— В тайге мы все — одна семья, — сказал Матвей, допивая чай и переворачивая кружку. — Здесь нет чужих. Свои все. И на «большой земле» так же должно быть. Только забыли люди об этом в городах своих каменных. Торопятся, бегут, толкаются... А куда бегут? К могиле все прибежим, никто не опоздает. Важно, что по дороге оставишь. След колес снегом заметет к утру. А след добра — он в памяти останется, в душах людских. Это крепче камня.
За окном начало светать. Серый, мутный, неуверенный рассвет с трудом пробивался сквозь метель, но ветер начал стихать. Буря выдохлась.
— Ну, пора тебе, Виктор, — сказал Матвей, кряхтя и отряхивая крошки табака с колен. — Заждались тебя там.
— Кто заждался? — не понял Виктор. — Диспетчер?
— Судьба твоя, — загадочно улыбнулся старик в усы. — Пойдем, машину твою глянем. Может, оживим покойницу.
Они вышли наружу. Мороз все еще был лютым, кусачим, но Виктору уже не было так холодно. Внутри него, где-то в груди, горел тот самый огонек, о котором говорил дед.
Они подошли к замерзшему тягачу Виктора. Капот был открыт, двигатель превратился в бесформенную ледяную глыбу, покрытую инеем. Виктор с тоской посмотрел на лопнувший шланг и залитые антифризом провода.
— Эх, техника нонешняя, — покачал головой Матвей, цокая языком. — Нежная. Пластика много, электроники, а души мало. Ну-ка, дай-ка я погляжу.
Старик подошел к двигателю. Он спокойно снял огромную рукавицу. Его рука, морщинистая, темная, с узловатыми, как корни, пальцами, легла прямо на ледяной металл блока цилиндров. Виктор хотел крикнуть, остановить: «Дед, ты что?! Нельзя голой рукой за железо в минус пятьдесят! Прилипнет же, кожу сорвет до мяса!» Но голос застрял в горле. Он промолчал, завороженный.
Матвей закрыл глаза и что-то прошептал. Тихо, одними губами, словно молитву или заговор. Потом легонько, почти нежно стукнул ладонью по лопнувшему патрубку, поправил висящие провода, провел ладонью по крышке клапанов.
— Пробуй, — скомандовал он, надевая рукавицу обратно.
Виктор недоверчиво посмотрел на него, потом на двигатель.
— Дед, да ты смеешься? Там аккумуляторы в ноль, масло как гудрон, антифриза нет...
— Пробуй, говорю! — в голосе Матвея звякнула командирская сталь. — Не спорь.
Виктор, чувствуя себя идиотом, послушно залез в кабину. Вставил ключ в замок зажигания. Повернул.
Приборная панель вспыхнула ярко, весело, всеми лампочками, как новогодняя елка. Вольтметр показал полный заряд — 28 вольт! Виктор замер от удивления, рот открылся сам собой. Откуда?! Он повернул ключ на старт.
Двигатель, который еще вчера был мертвым, промерзшим куском железа, схватил с пол-оборота. Взвыл стартер, и мотор заурчал — ровно, мощно, уверенно. Словно и не стоял ночь на лютом морозе, словно его только что выгнали из теплого бокса. Теплый воздух сразу же подул из дефлекторов. Температура была рабочей!
Виктор выскочил из машины, не веря своим глазам и ушам, ощупывая себя.
— Как?! Отец, ты кто?! Ты волшебник?! Шаман?!
Матвей стоял у своего «Колуна», хитро прищурившись, и уже стоял на подножке.
— Опыт, сынок. Просто опыт. И слово доброе. Техника, она тоже ласку любит, она живая.
Старик полез в глубокий карман своего необъятного тулупа и достал ту самую потертую зажигалку.
— Держи, Виктор. Мне она уже без надобности. Я свое откурил давно. А тебе огонь нужнее. Пусть греет. И помни: пока огонь есть — ты не один.
Он вложил теплую, тяжелую зажигалку в ладонь Виктора и сжал его пальцы своими. Рукопожатие было крепким, сухим, настоящим мужским рукопожатием.
— Спасибо, Матвей... Спасибо за все. Я век не забуду. Я...
— Ступай. И не проезжай мимо тех, кто стоит. Должок за тобой теперь.
Дед Матвей легко, по-молодому, запрыгнул в высокую кабину ЗИЛа. Тяжелая дверь захлопнулась с лязгом. Старый мотор рыкнул, выбросив клуб сизого дыма. Грузовик тронулся, поднимая колесами снежную пыль.
Виктор стоял и смотрел ему вслед. «Колун» удалялся, растворяясь в утренней молочной мгле. И тут Виктор заметил странность, от которой волосы зашевелились под шапкой. Его современный тягач оставлял на снегу четкие, глубокие следы протектора. А за машиной Матвея следов *не оставалось*. Снежная целина была девственно чистой, ровной, словно многотонный грузовик парил над ней по воздуху.
Виктор яростно протер глаза. Может, поземка заметает? Но ветра почти не было.
Грузовик растворился в белом мареве, исчез, как наваждение, как утренний туман.
До поселка метеорологов Виктор доехал как во сне, на автомате. Машина работала идеально, двигатель пел свою песню, в кабине было жарко. Он то и дело поглядывал на пассажирское сиденье, где лежала старая зажигалка. Она была реальной, вещественной. Она пахла табаком и бензином. Значит, это не сон. Не бред замерзающего.
На базе его встретили как героя, вернувшегося с того света, как Лазаря.
— Витя! Живой! Господи! — начальник станции, бородатый, вечно хмурый геолог Петрович, выбежал к воротам без шапки и тряс ему руку так, что чуть не оторвал. — Мы уж МЧС вызывать хотели, поднимать всех на уши, да вертушки в такой мороз не летают, у них гидравлика мерзнет. Думали, все, сгинул ты на перевале. Там же ночью датчики под минус шестьдесят показывали!
Виктор устало, вымученно улыбнулся. Ноги дрожали.
— Было дело, Петрович. Поломался я на подъеме. Крепко поломался.
— И как же ты выжил? — удивились суровые мужики-вахтовики, окружившие машину плотным кольцом. — Как починился в такой дубак? Там же за полчаса околеть можно!
Виктор достал сигарету (он редко курил, бросил год назад, но сейчас захотелось нестерпимо) и щелкнул подарком Матвея. Огонек вспыхнул ровно, желтым лепестком, несмотря на ветерок.
— Да дед один помог. Попутка. На старом ЗИЛе ехал, военном таком. Матвеем звать. Если б не он — точно бы я там лег. Он меня чаем отпоил, обогрел, машину помог завести... Волшебник, а не дед. Рука у него легкая.
В жилом вагончике, где они сидели за длинным столом, повисла странная, тягучая тишина. Звон ложки о стакан прекратился. Мужики переглянулись. Кто-то кашлянул. Петрович медленно, дрожащими пальцами снял очки, протер их краем свитера и посмотрел на Виктора тяжелым, серьезным взглядом.
— Как, ты говоришь, его звали? Матвей?
— Ну да. Матвей. На ЗИЛ-157, «Колуне». Номера старые еще, черные. В тулупе таком, старинном, белом.
— И чай травами пах? — тихо спросил механик станции.
— Пах... — Виктор почувствовал неладное.
Петрович тяжело встал и подошел к стене, обитой вагонкой, где висела импровизированная доска почета с выцветшими, пожелтевшими фотографиями. Он ткнул пальцем в один из снимков, черно-белый, в простой деревянной самодельной рамке с траурной ленточкой в углу.
— Этот?
Виктор подошел ближе, вглядываясь. С фотографии на него смотрел тот самый старик. Моложе лет на десять-пятнадцать, борода поменьше, чернее, но глаза — те же. Ясные, добрые, с той же мудрой хитринкой. И тулуп тот же, с широким ремнем.
— Он. Точно он, Петрович! Глаза его. Это где он сейчас работает? На какой базе? Я бы ему проставился, денег бы дал... Он мне жизнь спас.
Петрович глубоко вздохнул и сел обратно на скамью, опустив голову.
— Нигде он не работает, Витя. Матвей Кузьмич погиб тридцать лет назад. В девяносто шестом. На том самом перевале, где ты встал.
У Виктора по спине пробежал ледяной холодок, страшнее того, что был на трассе. Волосы встали дыбом.
— Как погиб? Ты что несешь, Петрович?
— Была история, мы ее тут все знаем. Он вел колонну с топливом. С ним стажер молодой ехал, первый раз в рейсе. Машина сломалась, мороз жуткий был, под шестьдесят. Матвей отдал парню свой тулуп, валенки, укутал его, а сам остался в свитере двигатель чинить. Парня спас — тот выжил, дождался помощи, только пальцы отморозил. А Матвей замерз. Насмерть. Сердце не выдержало. Машину его потом весной под лед унесло, когда река вскрылась, так и не достали. Вместе с ним ушла.
Виктор осел на стул, ноги подкосились. В голове не укладывалось, мир рушился.
— Но я же... Я с ним говорил! Я чай его пил, вкус до сих пор во рту! Он мне машину помог... Вот, зажигалку дал! Он мне ее в руку вложил, она теплая была!
Он дрожащими руками выложил на клеенчатый стол зажигалку. Старую, латунную, с гравировкой «М.К.».
Петрович взял ее в руки, повертел, поднес к свету.
— Это его, — тихо, с благоговением сказал кто-то из старожилов. — Кузьмич с ней не расставался. Подарок от отца с фронта. Мы ее искали тогда, не нашли...
В вагончике снова стало тихо. Слышно было только, как гудит ветер в трубе. Никто не смеялся, никто не крутил пальцем у виска. Люди севера знают: тайга полна тайн. Здесь границы между мирами тонки. И есть вещи, которые нельзя объяснить наукой, можно только принять сердцем.
— Значит, до сих пор на трассе, — задумчиво сказал Петрович, возвращая зажигалку Виктору. — Говорят, видят его иногда. Редко. Тех, кто в беду попал, спасает. Но только тех, у кого душа живая, не сгнившая. Плохому человеку Матвей не покажется. Значит, хороший ты мужик, Виктор. Отметил он тебя. Второй шанс дал. Не профукай его.
Виктор вышел на крыльцо вагончика. Метель кончилась окончательно. Небо было чистым, высоким, усыпанным мириадами звезд, ярких, как алмазы. Северное сияние переливалось величественными зелеными и фиолетовыми всполохами, словно гигантский мост между мирами живых и мертвых.
Он сжал в руке теплую зажигалку. Страха не было. Было чувство огромной, безграничной благодарности. И понимание. Кристально чистое понимание.
Он понял, почему Матвей пришел именно к нему. Не потому, что он замерзал физически. А потому, что он замерзал изнутри. И дед отогрел не его тело, а его душу. Вернул искру.
Виктор вернулся домой через неделю. Кредит он закрыл. Но дом на юге покупать не стал. Он остался на севере. Но жизнь его изменилась, развернулась на сто восемьдесят градусов.
Он перестал быть замкнутым бирюком. Он первым делом позвонил дочери. Просто так, не в праздник.
— Папа? Что-то случилось? — испугалась она.
— Нет, Катюш. Просто соскучился. Как ты там? Расскажи мне все.
Они проговорили три часа. Сначала разговор не клеился, но постепенно лед таял. Через полгода дочь приехала к нему в гости с внуком. Виктор впервые за много лет плакал, держа на руках маленького человечка. Он чувствовал себя нужным. Живым.
А на трассе он стал легендой, как и дед Матвей. Виктор никогда больше не проезжал мимо стоящей на обочине машины. Будь то серьезная поломка, или просто человек остановился «до ветру» — Виктор всегда тормозил, опускал стекло и спрашивал: «Все в порядке, брат? Помощь нужна? Солярка, ключи, связь?».
В кабине у него теперь всегда был огромный термос с горячим чаем на травах — он долго подбирал состав, пока не нашел тот самый вкус: чабрец, зверобой, иван-чай. И запасные теплые вещи: валенки, бушлаты.
Однажды, пару лет спустя, он подобрал на зимнике женщину, у которой заглохла легковушка. Ольга работала врачом в соседнем районе, ехала на вызов. Он отогрел ее, напоил тем самым чаем, дотащил машину до сервиса. Они разговорились. Оказалось, она тоже одинока, тоже любит север и тишину, но устала от пустоты.
Сейчас они живут вместе. В том самом доме, который Виктор все-таки купил, но не на юге, а здесь, в пригороде северного города, среди сосен. У них теплый дом, где всегда пахнет пирогами, и где всегда ждут гостей.
А старая зажигалка деда Матвея стоит на каминной полке, на самом почетном месте, рядом с фотографиями дочери и внука. Она не просто сувенир. Это напоминание. Маяк. Напоминание о том, что даже в самой холодной ночи, посреди мертвой тишины, может зажечься свет. И что тепло — это не то, что мы получаем от печки, а то, что мы отдаем другим.
Виктор часто смотрит на огонь в камине и вспоминает слова старика: «В тайге мы все — одна семья». Теперь он знал: не только в тайге. Везде. Весь мир — это одна большая семья, просто люди иногда забывают об этом, замерзая в своих одиноких кабинах, закрыв окна и души. Но пока есть те, кто готов остановиться и протянуть руку помощи, огонь не погаснет.
— Дядя Витя, а правда, что тут призраки водятся? — спросил молодой стажер, испуганно косясь на черную стену леса, проплывающую за окном тягача. Это был его первый рейс.
Виктор улыбнулся, погладив нагрудный карман, где теперь всегда лежала зажигалка — в рейс он брал ее с собой как талисман.
— Призраков не знаю, сынок. А вот люди хорошие — водятся. И всегда придут на помощь. Главное — самому человеком быть. Держи чай, грейся. Травяной, особый.
Фары выхватили из темноты знак «Опасный подъем». Виктор переключил передачу и уверенно повел мощную машину вверх, к звездам, точно зная, что он не один. Никогда больше не один.