Десять лет. Каждую пятницу. Два билета на вечерний сеанс. И всегда – одна.
Я протянула ей билеты через окошко кассы. Места 14 и 15, последний ряд. Как обычно. Она кивнула, забрала билеты и пошла к залу. Тонкие перчатки песочного цвета на руках – даже сейчас, в марте, когда на улице уже плюс двенадцать.
Антонина Сергеевна. Так её звали – я узнала случайно, лет семь назад, когда она расплачивалась картой. Фамилию не запомнила, а имя осталось.
Мне пятьдесят восемь. Двадцать два года я сижу в этом окошке и продаю билеты. Видела всякое. Парочки, которые целуются ещё до начала сеанса. Одиноких мужчин, которые берут попкорн ведро и уходят в темноту зала. Компании подростков, которым важнее телефоны, чем экран. Но эту женщину – не понимала.
Два билета. Каждую пятницу. На сеанс 19:30. И пустое кресло рядом.
Первый раз она пришла летом 2016-го. Я помню, потому что тогда шёл какой-то фильм про войну – наши ветераны ходили бесплатно, и у меня была путаница с местами. Она появилась в дверях – ровная осанка, словно на плечах невидимая шаль, аккуратная причёска, спокойные глаза. Попросила два билета. Я дала.
И больше не видела рядом с ней никого.
Сначала думала – ждёт кого-то. Потом решила – подруга опаздывает. Потом перестала думать. Просто привыкла. Пятница, 19:15, окошко открыто, Антонина Сергеевна, два билета, места 14 и 15.
Но сегодня что-то изменилось.
Не в ней. Во мне.
Я вернулась домой после смены позавчера и поняла, что не могу вспомнить ни одного разговора за день. Ни одного. Вся моя жизнь – «места указаны в билете», «начало через десять минут», «буфет работает до последнего сеанса». Слова, которые ничего не значат.
Мне пятьдесят восемь. Замуж так и не вышла. Не сложилось. Был один, давно, ещё в институте, но он уехал, и я не поехала за ним. Потом был другой, но он был женат. Потом я перестала пробовать.
Квартира у меня однокомнатная, третий этаж, окна во двор. По вечерам тихо. Телевизор включаю, чтобы не думать о тишине.
А сегодня пятница. И Антонина Сергеевна взяла свои два билета. И я вдруг подумала – а что, если там, в зале, происходит что-то, чего я не понимаю? Что-то важное. Что-то, что объяснит эти десять лет.
Я отпросилась у Наташи. Сказала – голова болит. Она поверила. Я редко отпрашиваюсь.
Взяла себе билет на тот же сеанс. Место во втором ряду. Далеко от неё, но так, чтобы видеть.
***
Зал был почти пустой. Фильм какой-то романтический, про море и женщину, которая ищет отца. Не моё, но это было неважно.
Я насчитала семнадцать человек. В основном пары – трогательные пожилые дуэты, которые приходят в кино, чтобы побыть вместе в темноте. Одна семья с подростком – тот сразу уткнулся в телефон. Два парня в первом ряду – наверное, студенты, им всё равно что смотреть, лишь бы дёшево.
Антонина Сергеевна сидела на своём месте. Номер 14. Справа – кресло 15 – пустовало. Как всегда.
Я смотрела на экран, но видела её. Краем глаза. Спина прямая, ни одного лишнего движения. На коленях – сумочка, маленькая, кожаная, потёртая на углах. Такие носили в восьмидесятых. Руки в перчатках лежали поверх.
Свет погас окончательно. Экран вспыхнул. Пошла реклама – сначала машины, потом духи, потом анонсы будущих премьер. Я всё это знала наизусть: слышу из окошка каждый день.
Первые двадцать минут ничего не происходило. Героиня на экране ехала на юг искать отца, которого никогда не видела. Романтическая история, слёзы на пляже, закаты. Типичный женский фильм – без злодеев, без погонь, только чувства и разговоры.
Антонина Сергеевна смотрела внимательно. Не отвлекалась, не проверяла телефон – я не видела у неё телефона вообще. Просто сидела и смотрела.
Я начала думать, что зря пришла. Что нет никакой тайны. Просто странная женщина с причудой. Мало ли таких. Одна бабушка ходила к нам каждый день на первый утренний сеанс – не смотреть, а спать. Тепло, кресла мягкие, никто не беспокоит. Мы её знали, не прогоняли. Потом она перестала приходить – видимо, умерла.
А потом она повернула голову. К пустому креслу. И улыбнулась.
Не экрану. Не воздуху. Именно туда – вправо, где никого не было.
Меня прошиб холодок. Потому что улыбка была настоящей. Тёплой. Так улыбаются человеку, которого любишь.
Она что-то сказала. Губы шевельнулись, но слов я не разобрала. В зале было темно, шумел фильм.
Потом она подняла левую руку – ту, что ближе к пустому креслу – и положила её на подлокотник. Ладонью вверх. Словно кто-то должен был взять её за руку.
Я сидела и не могла пошевелиться.
Она говорила с пустотой. Она улыбалась пустоте. Она держала руку так, будто рядом кто-то был.
Десять лет. Каждую пятницу.
Господи.
***
Фильм шёл. Я не видела экрана. Смотрела только на неё.
Она то смотрела вперёд, то поворачивалась вправо. Кивала. Иногда тихо смеялась – я видела, как вздрагивают её плечи. Один раз вытерла глаза – на экране, наверное, был грустный момент.
Но она вытирала их левой рукой. Правую не убирала с подлокотника. Словно боялась, что если уберёт – что-то оборвётся.
Кто сидел рядом с ней?
Кого она видела там, где я видела пустоту?
Я не знала. Но мне стало страшно. Не за себя. За неё.
Потому что если она сумасшедшая – это страшно. А если нет – ещё страшнее.
***
Фильм закончился. Пошли титры. Я должна была уйти раньше – чтобы она не увидела меня в зале. Но я не успела.
Она встала, повернулась к выходу – и замерла.
Я сидела во втором ряду. Она стояла в последнем. Между нами было пятнадцать рядов кресел, но она смотрела прямо на меня.
Узнала.
Конечно, узнала. Десять лет я продавала ей билеты. Десять лет одно и то же окошко, одно и то же лицо.
Я попыталась встать – и уронила телефон. Он грохнул о спинку кресла впереди, экран треснул. Я подняла его, чувствуя, как горят щёки.
– Зоя, – сказала она.
Не «вы». Не «девушка». Имя.
Она знала моё имя.
– Да, – ответила я. – Это я.
Она не выглядела сердитой. Только усталой. И немного печальной.
– Давно хотели узнать?
Я кивнула. Врать было бессмысленно.
– Десять лет, – сказала я. – Десять лет я продаю вам два билета. И десять лет не понимаю.
Она помолчала. Потом махнула рукой – мне или себе.
– Идёмте. В фойе есть диван. Расскажу.
***
Мы сидели в углу фойе, рядом с автоматом с газировкой. Он гудел – старый, скоро заменят. Антонина Сергеевна сняла перчатку с правой руки, и я увидела кольцо.
Мужское. Широкое. Слишком большое для её пальца – она носила его на среднем, и оно всё равно болталось.
– Виктор, – сказала она. – Мой муж. Умер десять лет назад. Сердце.
Я молчала. Что тут скажешь. Слова казались неуместными – любые слова.
– Мы познакомились в кино. Здесь, в этом зале. Мне было двадцать два, ему – двадцать четыре. Он подсел ко мне, потому что его место было занято. Соврал, конечно. Место было свободно. Просто хотел рядом.
Она улыбнулась – той же улыбкой, что я видела в зале.
– Показывали что-то советское, чёрно-белое. Не помню название – помню только, что он весь фильм смотрел на меня, а не на экран. Я делала вид, что не замечаю. Потом он провожал меня до дома. Три остановки на троллейбусе, потом пешком через парк. Рассказывал смешные истории про свою работу – он был инженером на заводе. Я смеялась.
Она замолчала. Смотрела куда-то мимо меня – в прошлое.
– Потом он признался. Через полгода, когда мы уже встречались. Сказал – я увидел тебя в кино и понял, что хочу смотреть фильмы рядом с тобой всю жизнь. Глупо звучит, да? Наивно. Но он так и сделал. Всю жизнь.
– И смотрели?
– Тридцать пять лет. Каждую пятницу. Сеанс 19:30. Он заканчивал работу в шесть, я – в пять. Встречались здесь. Он покупал билеты, я – попкорн. Садились на последний ряд. Иногда засыпали – оба, устав за неделю. Просыпались на титрах, переглядывались и смеялись. Это было наше время. Только наше.
Она посмотрела на своё кольцо. Повернула на пальце.
– Дети выросли, уехали. Пашка в Питере, дочка в Казани – она умерла пять лет назад, рак. Но пятницы оставались. Виктор говорил – пока мы ходим в кино по пятницам, мы молодые. Неважно, что болит спина, неважно, что очки нужны. В темноте зала всё это исчезает.
– Когда он умер, я не могла прийти сюда. Три месяца. Потом однажды ноги сами принесли. Купила билет. Один. Села. И поняла, что не могу.
– Не могли?
– Не могла сидеть одна. Пусто. Рядом должен быть он. Так было всегда. Тридцать пять лет.
Она замолчала. Автомат загудел громче, будто пытался что-то сказать.
– Тогда я купила второй билет. Положила на его кресло. И стало легче.
– Вы… разговариваете с ним?
Она посмотрела на меня. В глазах не было безумия. Только тишина. Глубокая, как колодец.
– Я знаю, что его нет. Я не сумасшедшая, Зоя. Просто… так легче. Купить два билета. Сесть рядом с его местом. Рассказать ему, что было за неделю. Что Пашка – это сын наш – звонил. Что соседка умерла. Что весна ранняя. Что фильм хороший. Или плохой. Он любил плохие фильмы, представляете? Говорил – они честные, не притворяются шедеврами.
Она засмеялась – тихо, коротко.
– Наверное, это странно. Наверное, вы думаете – бедная старуха, тронулась умом. Но для меня это – единственное, что осталось от него. Пятница. Сеанс. Два билета.
Я смотрела на кольцо на её пальце. На перчатки, которые она снова надевала – медленно, аккуратно.
– Почему перчатки?
Она помедлила.
– Кольцо. Его кольцо. Оно большое, спадает. Я ношу его, чтобы он был со мной. А перчатки – чтобы не потерять.
Такая простая причина. И такая огромная.
***
Я вернулась домой поздно. Квартира встретила темнотой и тишиной. Телевизор не включила.
За окном горел фонарь – тот самый, что мигает каждую ночь. Я написала три заявления в ЖЭК, просила починить. Бесполезно. Теперь он мигает, а я к нему привыкла.
Легла на диван, смотрела в потолок. На потолке трещина – появилась лет пятнадцать назад, когда сосед сверху залил. Я её замазывала, красила, но она всегда проступает. Как напоминание о чём-то.
Я пожалела.
Не о том, что подсмотрела. Не о том, что уронила телефон. Не о том, что задала вопросы.
Я пожалела о себе.
Пятьдесят восемь лет. И ни одного человека, с которым я хотела бы сидеть в тёмном зале каждую пятницу. Ни одного, чьё кольцо я носила бы под перчаткой. Ни одного, с кем я говорила бы – даже если его больше нет.
Я вспомнила свою жизнь – быстро, урывками. Институт, диплом библиотекаря. Работа в районной библиотеке – три года. Потом сократили ставку, перешла в кинотеатр – временно, думала. Временно растянулось на двадцать два года.
Были мужчины. Немного. Первый – Серёжа, ещё на первом курсе. Красивый, весёлый. Я влюбилась, как дура. Он уехал в Москву после выпуска, позвал с собой. Я не поехала. Мама болела, брат был маленький, кто-то должен был остаться. Он ждал полгода, потом женился на москвичке. Присылал открытки на Новый год – лет десять. Потом перестал.
Второй – Игорь. Женатый. Я знала. Всё равно была с ним два года. Он обещал развестись. Не развёлся. Классика.
Третьего не было. Я устала пробовать.
Антонина Сергеевна потеряла мужа. Но она не потеряла любовь. Любовь осталась с ней – в двух билетах, в пустом кресле, в разговорах с тем, кого нет.
А я? Что осталось у меня?
Окошко кассы. Голоса в пустой квартире из телевизора. Ни одного разговора, который я хочу запомнить.
Я плакала. Долго. Давно так не плакала. Может быть, никогда. Слёзы катились по щекам, капали на диван – старый, продавленный, ещё от мамы остался.
Потом встала. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало – лицо красное, глаза опухшие. Некрасивая. Впрочем, красивой я никогда не была.
Нашла старую записную книжку – ту, что лежала в комоде с девяностых. Обложка потрескалась, страницы пожелтели.
Пролистала. Имена, телефоны. Многие уже не работают – люди меняли номера, переезжали, умирали.
Нашла одну запись. Лёша Котов. Мы учились вместе, ещё в институте. Он приглашал меня в кино – трижды. Я трижды отказала. Не помню почему. Может, стеснялась. Может, боялась. Может, просто дура была.
Телефон у него старый, городской. Наверное, уже не его.
Набрала. Гудки. Длинные.
– Алло?
Голос мужской. Хриплый. Немолодой.
– Лёша? Котов?
Пауза.
– Да. Кто это?
– Это Зоя. Корнеева. Помнишь?
Молчание. Долгое. Я уже хотела извиниться и повесить трубку.
– Зойка? Господи. Сколько лет…
– Тридцать пять.
– Тридцать пять, – повторил он. – Ничего себе.
Я стояла у окна. За стеклом – двор, фонарь, март.
– Ты когда-то звал меня в кино, – сказала я. – Три раза звал.
Он хмыкнул.
– Было дело. А ты три раза отшила.
– Да. Я была дурой.
Снова пауза. Но другая. Не пустая.
– А сейчас?
– Сейчас – пятница. Я работаю в кинотеатре «Родина». Сеанс 19:30. Последний ряд. Место 15.
– Это ты меня зовёшь?
– Зову. Если не занят. Если не женат. Если…
– Не занят, – перебил он. – Вдовец. Три года уже. И в кино не ходил лет двадцать.
– Значит, пора.
Он засмеялся. Негромко, но тепло.
– В пятницу, говоришь? 19:30?
– Да.
– Буду. Если доживу.
– Доживёшь.
– Откуда знаешь?
– Знаю.
Мы попрощались. Я положила трубку.
За окном светило ночное небо – мартовское, ещё холодное. Но что-то изменилось.
Я пожалела – и правильно сделала.
Потому что жалость иногда толкает вперёд.
***
В следующую пятницу я открыла окошко кассы в 18:00. Первой пришла Антонина Сергеевна.
– Два билета, – сказала она. – Места 14 и 15.
Я пробила. Протянула через окошко.
– Хороший фильм сегодня?
– Говорят, комедия, – ответила она. – Виктор любил комедии.
Она забрала билеты, кивнула мне – чуть теплее, чем обычно – и пошла к залу.
В 19:10 появился Лёша. Постаревший, седой, в очках. Но глаза – те же. Я узнала.
– Зойка, – сказал он. – Правда ты.
– Правда.
Он протянул руку. Не для пожатия – просто протянул.
Я вышла из-за окошка. Наташа смотрела с удивлением, но молчала.
Взяла его за руку.
– Пойдём, – сказала я. – Сеанс начинается.
Мы вошли в зал. Последний ряд. Места 16 и 17 – рядом с Антониной Сергеевной.
Она обернулась. Посмотрела на нас. На наши руки.
И улыбнулась. Той же улыбкой.
Фильм начался. Лёша наклонился ко мне.
– Хорошо, что позвонила.
– Хорошо, что ответил.
На экране кто-то смеялся. В зале было темно.
Справа от меня сидел живой человек. Слева – Антонина Сергеевна, и рядом с ней – пустое кресло, которое не было пустым.
Два билета. Четыре билета. Не важно.
Важно – с кем.
***
Прошёл месяц. Потом два. Потом полгода.
Я всё ещё работаю в окошке кассы. Но теперь Лёша забирает меня после смены. Мы идём в кафе напротив кинотеатра – там дешёвый кофе и сносные пирожки.
По пятницам ходим на сеанс 19:30. Вместе.
Антонина Сергеевна по-прежнему покупает два билета. Места 14 и 15. Последний ряд.
Однажды я спросила её:
– Не тяжело? Каждую неделю. Десять лет.
Она посмотрела на меня. Потом на Лёшу, который ждал у входа.
– А вам? – спросила она. – Каждую неделю ходить в кино с ним?
– Нет.
– Вот и мне – нет.
Она положила руку в перчатке на мою.
– Любовь не измеряется временем, Зоя. Она измеряется тем, что остаётся, когда времени больше нет.
Она ушла. Я смотрела ей вслед.
Ровная осанка. Тонкие перчатки. И под правой перчаткой – кольцо мужа, которое держит её на этой земле.
***
Вечером того дня я сидела на кухне. Лёша пил чай. За окном темнело.
– О чём думаешь? – спросил он.
– О ней. Об Антонине.
– Расскажи.
Я рассказала. Всё – про два билета, про слежку, про разговор в фойе, про кольцо.
Лёша слушал молча. Потом отставил чашку.
– Знаешь, что я понял за эти месяцы?
– Что?
– Что ты позвонила мне – это чудо. Реальное. Тридцать пять лет – и ты позвонила.
– Это не чудо. Это отчаяние.
Он покачал головой.
– Отчаяние – это когда лежишь и ждёшь конца. А ты встала, нашла номер, набрала. Это не отчаяние. Это храбрость.
Я молчала.
– Антонина ходит в кино с мужем, которого нет, – продолжил он. – Ты позвонила мне через тридцать пять лет. Обе вы – храбрые. Просто по-разному.
Я посмотрела на него. На морщины вокруг глаз. На руки, которые держали чашку.
– Лёша.
– Да?
– Спасибо, что ответил.
Он улыбнулся.
– Спасибо, что позвонила.
***
Сегодня пятница. Через час – сеанс.
Я сижу в окошке кассы и жду.
Скоро придёт Антонина Сергеевна. Попросит два билета. Места 14 и 15. Я пробью, протяну ей, она кивнёт и уйдёт в зал.
Скоро придёт Лёша. Постоит у входа, посмотрит на меня через стекло. Помашет рукой.
Скоро закончится моя смена. Мы пойдём вместе – в зал, на последний ряд.
Десять лет я смотрела, как женщина покупает два билета и садится одна. Десять лет не понимала.
Теперь понимаю.
Не важно, есть кто-то рядом или нет. Важно – любишь ли ты.
Антонина Сергеевна любит. Я – учусь.
И каждая пятница – это урок.