Бубенцов посмотрел на меня с ужасом.
— Ты? Ты сдала меня?
— Я использовала тебя, — ответила я холодно. — Как ты использовал сотни людей, подписывая их смертные приговоры? Помнишь лётчика Белинского? 1949 года? Ты утвердил его расстрельный список, даже не читая дело. Это был мой отец.
Его лицо стало серым.
— Я выполнял приказ.
— Ты наживался на чужой крови, — перебила я, — тогда и сейчас. Золото останется у государства. А тебе — расстрел.
Его увели. Сумки с золотом забрали оперативники КГБ. Я осталась одна в пустой квартире. Впервые я работала с властью против жертвы. Я думала, что предала себя. Что использовала систему, которую ненавижу. Но потом поняла: я просто использовала систему против неё самой. Пусть они пожрут друг друга. Мне всё равно.
Четвёртый.
Бубенцова расстреляли через полгода по приговору военного трибунала: контрабанда, убийство сотрудника госбезопасности, хищение в особо крупных размерах. Я прочитала об этом в газете. Я не смотрела. Мне не нужно было смотреть. Я уже знала, как выглядит смерть. Осталось двое.
Барвиха была местом, куда советские боги уходили умирать. Высокие заборы, охрана с автоматами, дача размером с дворец. Здесь доживали свой век генералы, министры, герои социалистического труда. Здесь время остановилось где-то в пятидесятых, когда они были молодыми и всесильными.
Прокофий Макарович Скуратов жил в особняке за двойным забором. Ему было шестьдесят семь лет, и он был живой легендой органов госбезопасности — генерал-полковник в отставке, куратор всех крупных политических дел сороковых годов. Именно он координировал дело авиаторов — сфабрикованное обвинение против группы полярных лётчиков, среди которых был мой отец.
Скуратов был сухим стариком с ястребиным профилем и острыми глазами. Седые волосы зачёсаны назад, выправка военная. Он пережил все чистки благодаря уму, связям и умению вовремя предавать союзников. Жена умерла, дети разъехались. Он жил один с охраной и воспоминаниями.
К нему нельзя было подобраться через секс. Он был стар и подозрителен. С ним нужна была другая стратегия. Я выбрала самую простую и самую действенную — внимание.
Валерия Холодова, двадцать девять лет, историк из МГУ, пишу докторскую диссертацию о деятельности органов госбезопасности в период индустриализации. Я написала ему письмо с просьбой об интервью. Приложила рекомендательное письмо от профессора — поддельное, но правдоподобное.
Скуратов был польщен. Наконец-то кто-то оценит его подвиги.
Первая встреча была в его кабинете. Комната с дубовыми панелями, портретами вождей на стенах, запах старых книг и табака. Он сидел в кресле у окна, я — напротив, с диктофоном и блокнотом. Старику нужен был слушатель, не любовница. Ему нужен был кто-то, кто скажет: «Да, вы были велики, да, вы были правы». Я давала ему это.
Я слушала с восхищением, задавала умные вопросы, записывала каждое слово. Он рассказывал о чистках, о борьбе с врагами народа, о том, как строили новое общество. В его версии не было крови и криков. Была только историческая необходимость и личный героизм.
Я приходила раз в неделю. Каждый раз он говорил больше. Я подливала ему чай с лёгким седативным — не чтобы усыпить, а чтобы расслабить, развязать язык. Он начал доверять мне. Говорить о вещах, которые никогда не рассказал бы официально.
На шестой встрече я спросила про дело авиаторов.
— Это было одно из важнейших дел, — сказал он, откидываясь в кресле. — Сорок девятый год. Группа лётчиков якобы передавала американцам карты советской Арктики. Шпионская сеть.
— Это было правдой? — спросила я невинно.
Он усмехнулся.
— Какая разница? Они слишком много знали. Летали над секретными объектами, видели то, что не должны были видеть. Проще было убрать превентивно.
— Помните кого-то из них?
— Был один. Белинский. Аркадий, кажется. Красивый мужик, герой войны. Жена — актриса. Гордый, не ломался на допросах.
Скуратов хмыкнул.
— Три недели от ареста до расстрела. Чистая работа.
Я медленно достала из сумки фотографию — старый снимок сорок восьмого года: отец в лётной форме у самолёта, улыбается. Положила на стол перед Скуратовым.
— Это он?
Генерал взял фото, прищурился.
— Да, он самый. Откуда у тебя?
— Это мой отец.
Тишина повисла, как топор. Скуратов поднял глаза. В них мелькнуло понимание, потом расчёт. Его рука потянулась к ящику стола, где лежал пистолет. Я была быстрее. Шприц уже был в моей руке, приготовленный заранее, спрятанный в рукаве. Воздух. Двадцать кубиков воздуха в вену вызывают воздушную эмболию — пузырьки блокируют кровоток в мозг или сердце. Смерть наступает быстро.
Я встала, обошла стол. Скуратов попытался подняться, но я была рядом. Схватила его руку, вонзила иглу в вену на сгибе локтя, нажала на поршень. Он дёрнулся, попытался закричать, но я зажала ему рот ладонью.
— Тихо! — прошептала я. — Это не займёт много времени. Ты убил моего отца за то, что он видел слишком много. Теперь ты видишь меня. Последнее, что ты видишь в жизни.
Его тело забилось в конвульсиях. Глаза вылезли из орбит, лицо стало фиолетовым. Через минуту он обмяк. Я проверила пульс. Нет. Я вытащила иглу, спрятала шприц. Вытерла его руку спиртовой салфеткой — след от укола почти незаметен. Инсульт или инфаркт? Старик, стресс, возраст. Никто не будет искать.
Я собрала все пленки с нашими разговорами в сумку. Это было золото — признание генерала МГБ в фабрикации дел. Когда-нибудь это может пригодиться.
Выходила я через главный вход. Охранник у ворот посмотрел на меня, кивнул. Он видел меня много раз — я была постоянной посетительницей. Он записал время выхода в журнал. Впервые за все эти годы я оставила след. Свидетеля. Того, кто мог меня опознать. Но меня это уже не волновало.
Пятый.
Остался один.
Я шла к машине и чувствовала странную пустоту. Ни облегчения, ни радости. Просто усталость. Столько лет охоты, столько смертей. А впереди ещё одна. Самая главная.
На следующий день в моём гостиничном номере раздался стук. Я открыла дверь. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, в сером костюме, с усталым лицом и внимательными глазами. Он достал удостоверение.
— Родион Захарович Тарасенко, следователь по особо важным делам КГБ СССР. Можно войти?
Я отступила. Он вошёл, закрыл дверь, посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.
— Вы знаете, зачем я здесь?
— Догадываюсь.
— Я веду ваше дело три года, — сказал он тихо. — Сначала Лапшин. Потом Шестопал. Потом Новосибирск, Омск, теперь Барвиха. Вы оставляете очень характерный почерк, Вера Аркадьевна Белинская.
Он знал. Он знал всё. Я медленно опустилась в кресло.
— Что дальше?
Тарасенко сел напротив, достал сигареты, закурил.
— У вас остался ещё один. Хлебников. Анатолий Викентьевич. Серый кардинал. Тот, кто стоял за всеми. Он в спецклинике в Кунцево. Умирает от рака.
— Вы знаете — и не останавливаете?
Он усмехнулся.
— Я понимаю, что делаю. Они все были чудовищами. Но я служу закону. А закон говорит: вы убийца.
— Тогда арестуйте меня.
— После того, как вы закончите, — ответил он спокойно. — Я хочу, чтобы вы добрались до Хлебникова. Потому что он знает тайну, которую я хочу узнать. Золото партии. Счета в Швейцарии. Он единственный, кто помнит номера.
Я поняла. Меня использовали. Снова. Как с Бубенцовым. Но теперь играли в долгую. А потом...
— Потом вы ответите перед законом.
Он встал, пошёл к двери. На пороге обернулся.
— У вас неделя. Действуйте.
За мной уже шли. Но охота ещё не закончилась.
Владивосток пах морем и портовой гнилью. Город на краю империи, где кончалась земля и начиналась вода. Здесь жили моряки, контрабандисты, воры и те, кто бежал от прошлого. Здесь правил не закон, а понятие.
Гордей Яковлевич Мордвин по кличке Гога Мар-2 был королём этого мира. Вору в законе было шестьдесят два года, и его боялись от Находки до Хабаровска. Огромный, как медведь, весь в шрамах и наколках, с золотыми перстнями на пальцах. Он держал весь Дальний Восток — контрабанда, рыбный промысел, порты. Его слово было законом для тысяч уголовников.
Но я знала его тайну. Гордей Мордвин не родился вором. В сороковые он был старшим лейтенантом НКВД, начальником конвойных войск. Он гнал эшелоны заключённых на Колыму. Именно в одном из таких эшелонов ехала моя мать. Именно Мордвин насиловал женщин прямо в вагонах, пока конвой шёл через тайгу. Именно он забирал у них последнее — хлеб, одежду, достоинство.
После войны он попал в штрафбат, оттуда в зону. Там он украл золото у зэков, купил себе корону вора в законе, купил уважение и молчание. В воровском мире мусоров режут. Но Мордвин был настолько богат и страшен, что никто не смел копаться в его прошлом. До меня.
Я нашла его в его логове — особняк на сопке, охрана с автоматами, воры со всего Приморья приходили на поклон. Я пришла без приглашения. Просто подошла к воротам и сказала охране:
— Передайте Мордвину, что пришла дочь актрисы Красовской. Он поймёт.
Меня провели в большой зал с низкими потолками и коврами на стенах. За столом сидел Мордвин в окружении своих людей. Он смотрел на меня с любопытством хищника, который видит необычную добычу.
— Кто такая? — спросил он низким голосом.
Я достала из сумки старую фотографию — та самая, которую я забрала у Шестопала: мать в лагерной телогрейке, бритая, измождённая. Положила фото на стол перед Мордвином.
— Ты помнишь её? — спросила я тихо. — Актриса Красовская. Эшелон номер 723, зима пятидесятого года. Ты конвоировал. Ты насиловал женщин в вагонах. Она была одной из них.
Зал замер. Воры переглянулись. Мордвин взял фотографию толстыми пальцами, посмотрел, усмехнулся.
— И что? — сказал он. — Было дело. Ты кто такая?
— Я её дочь. Я пришла забрать долг.
Он рассмеялся — грубый, гортанный смех. Его люди тоже засмеялись, но неуверенно.
— Ты пришла в дом вора в законе и требуешь? Ты дура или смелая?
— Я бросаю тебе, пахан, — сказала я спокойно, — вызов по понятиям. Один на один. Если откажешься, ты сука. Все узнают, что Гога Мар-2 испугался бабы.
Смех оборвался. В зале повисла тишина. По понятиям, отказ от вызова — это позор. Особенно если вызов бросает женщина. Мордвин посмотрел на своих людей. Они ждали его реакции.
— Что предлагаешь? — спросил он, сужая глаза.
— Русскую рулетку. Если я проиграю, делай со мной что хочешь. Если ты проиграешь, я узнаю правду о том, кто ты на самом деле.
Он думал несколько секунд. Потом кивнул.
— Давай. Но при всех. Чтоб видели, как я убиваю тебя.
Воры раступились, образуя круг. Принесли револьвер — старый наган с барабаном на шесть патронов. Мордвин сам зарядил один патрон, прокрутил барабан, щёлкнул курком. Положил оружие на стол между нами.
— Ты первая, — сказал он. — Дамы вперёд!
Я взяла наган — тяжёлый, холодный. Приставила к виску. Посмотрела Мордвину в глаза. И нажала на курок. Щёлк. Пусто. Положила револьвер на стол.
Мордвин взял его, приставил к своей голове. Нажал. Щёлк. Пусто.
Снова моя очередь. Я взяла оружие, прокрутила барабан, приставила к виску. Мой палец на спусковом крючке был абсолютно спокоен. Я не боялась смерти. Я давно была мертва. Та девочка, которая замёрзла в бараке, которая смотрела, как уводят родителей, она умерла тридцать лет назад. То, что осталось, было только холодом в форме человека.
Щёлк. Пусто.
Мордвин взял револьвер. В первый раз я увидела, как его рука дрогнула. Он понял, что эта женщина не блефует. Она действительно готова умереть. А тот, кто не боится смерти, самый опасный противник.
Он приставил ствол к голове. Нажал. Щёлк. Пусто.
Три раунда. Четыре. Пять. Вероятность выстрела росла с каждым разом. Воры смотрели в напряжённой тишине. Кто-то крестился. Кто-то шептал молитвы.
Шестой раунд. Моя очередь. Последний шанс. Либо патрон, либо пусто. Я взяла наган, приставила к виску. Посмотрела на Мордвина. Он сидел напротив, весь в поту, тяжело дышал. Нажала. Щёлк. Пусто.
Теперь он. Математически патрон должен быть следующим. Если барабан честный. Мордвин взял револьвер. Его рука тряслась. Он приставил ствол к виску. Закрыл глаза. Нажал на курок.
Выстрел.
Грохот оглушил зал. Мордвин упал со стула, половина его головы разлетелась по ковру. Кровь брызнула на стол, на стены, на меня.
Воры вскочили, кто-то закричал. Я медленно встала. Вытерла кровь с лица платком. Посмотрела на тело.
— Он проиграл по понятиям, — сказала я громко. — Я свободна.
Старый вор, смотрящий за порядком, кивнул.
— По понятиям — свободна. Иди.
Никто меня не тронул. Я шла через толпу уголовников, и они расступались. По их законам, я выиграла честно. Они не знали, что я подстроила игру. За три дня до встречи я нашла человека, который заряжал револьверы для Мордвина — мелкого вора, который крутился при его людях. Я дала ему бриллиант и сказала, какой револьвер принести, в какую камору вложить патрон. Я знала математику. Знала, что если я начну первой, патрон достанется ему. Если, конечно, я не сдамся раньше. Но я не собиралась сдаваться. Никогда.
Я выходила из особняка Мордвина и думала: шестой. Остался один. Последний. Самый главный.
На улице меня ждала машина. За рулём сидел Тарасенко. Он открыл дверь.
— Садитесь. Поедем в Москву. К Хлебникову.
Я села. Мы молчали всю дорогу до аэропорта. Я смотрела в окно на серый Владивосток, на порт, на корабли. Я думала о том, что скоро всё закончится. Тридцать лет охоты подходят к концу. И я не знала, что буду чувствовать, когда это случится.
Спецклиника КГБ в Кунцево была местом, где умирали боги. Белое здание за высоким забором, палаты с мраморными полами, тишина больничных коридоров. Здесь доживали те, кто знал слишком много. Их лечили лучшие врачи, кормили импортными лекарствами и охраняли как государственную тайну.
Анатолий Викентьевич Хлебников умирал в палате номер 7. Рак желудка, четвёртая стадия. Ему было семьдесят четыре года, и он был последним живым свидетелем того, как строилась империя страха. Серый кардинал. Человек-тень. Его подпись стояла на документах, которые потом подписывал Сталин. Он был архитектором системы, которая пожрала миллионы.
Тарасенко достал мне документы медсестры — фальшивые, но безупречные. Я прошла через охрану с чемоданчиком медикаментов и стальными нервами. Белый халат, шапочка, маска. Ещё одна роль. Последняя.
Я вошла в палату поздно вечером. Хлебников лежал на кровати — маленький, сухонький старичок, похожий на библиотекаря. Жёлтая кожа, провалившиеся глаза. Но взгляд был живым, острым. Он смотрел на меня несколько секунд, потом тонкие губы растянулись в улыбке.
— Белинская, — прохрипел он. — Я ждал тебя.
Я замерла у двери. Шприц с морфием был готов в кармане халата, но рука не двигалась.
— Ты знал?
— После второго, — кивнул он. — Лапшин, Шестопал, потом все остальные. Ты оставляла почерк — компас, записки. Я наблюдал. Это было... интересно.
Он сел на кровати, поморщился от боли, но продолжал говорить:
— Ты делала мою работу. Они все были отработанным материалом — свидетелями, конкурентами. Лапшин — болтун. Шестопал — садист с трофеями. Скуратов хранил компромат. Ты расчистила поле. Спасибо.
Я чувствовала, как холод внутри меня превращается во что-то другое. Не в ярость. В ледяную ясность.
— Ты использовал меня.
— Как и твоего отца, — сказал он спокойно. — Он не был предателем, Вера. Он был честным человеком. Именно поэтому его пришлось убрать. Он случайно узнал о хищениях на Чукотке. Мы продавали радиоактивные материалы американцам через третьи руки. Миллионы долларов. Твой отец видел документы, задавал вопросы. Я организовал его арест. Чисто. Быстро. Три недели.
— Золото, — прошептала я. — Партийное золото. Оно из тех денег?
Хлебников кивнул.
— Страховой фонд. Швейцария. Банк Клевин. Ты хочешь номера счетов?
Он достал из тумбочки листок бумаги.
— Вот. Забирай. Ты заслужила.
Я взяла бумагу. Цифры, комбинации. Ключ к миллиардам.
— Зачем ты отдаёшь мне это?
— Потому что я создал тебя, — сказал Хлебников. — Ты моё последнее творение. Идеальная мстительница. Холодная. Безжалостная. Ты убивала по моему списку, даже не зная этого. А теперь забери награду. Мне она больше не нужна. Я всё равно умру через неделю.
Я достала шприц. Морфий. Смертельная доза. Его глаза смотрели на меня спокойно.
— Делай.
Я вколола иглу. Нажала на поршень. Хлебников закрыл глаза. Дыхание стало поверхностным, потом остановилось.
Седьмой. Последний.
Я стояла над его телом и чувствовала пустоту. Тридцать лет охоты закончились в этой белой палате. Я отомстила за родителей. Но меня использовали. Моя месть была частью чужого плана.
Я вышла из палаты. В коридоре меня ждал Тарасенко. Он кивнул охране. Меня взяли под руки, надели наручники.
— Вера Аркадьевна Белинская, вы арестованы за семь убийств.
Я не сопротивлялась.
В камере Лефортова Тарасенко пришёл ночью. Сел напротив, закурил.
— Номера счетов. Скажи — и я вытащу тебя. Психушка вместо расстрела.
Я посмотрела на него. Он хотел золото. Все хотели золото.
— Я продиктовала ему цифры. Он записал. Улыбнулся.
— Спасибо.
— Не за что, — сказала я. — Это ложные номера. Настоящие я отправила другому человеку.
Его лицо окаменело.
— Кому?
— Моей дочери. Я видела шок в его глазах.
— У меня есть дочь. Марина. Девятнадцать лет. Она не знает, кто я на самом деле. Она думает, что я дальняя родственница, которая помогает ей деньгами. Она учится в МГУ на юриста. Хочет защищать невинных.
Всё, что я воровала у жертв — деньги, драгоценности, — я копила для неё. Настоящие номера счетов я отправила ей в письме, которое придет через три дня после моей смерти. Она получит капитал. Она построит жизнь, какой у меня никогда не было.
---
Суд был закрытым. Военный трибунал. Измена Родине, терроризм, шпионаж. Приговор написан заранее. Высшая мера наказания.
Август 1979 года. Подвал Лефортова. Я стояла у стены в чёрном платье. Волосы распущены. Кожа холодная, как всегда. Тарасенко читал приговор. Я смотрела ему в глаза.
— Скажи номера, — прошептал он. — Последний шанс.
Я улыбнулась.
— У меня есть дочь. Она построит мир, за который я убивала. Этого достаточно.
Грохот выстрелов. Три пули. Я упала.
Но это не был конец.
Тарасенко сделал то, чего не мог объяснить себе сам. Он подменил тело. Вместо меня расстреляли другую заключённую. Он дал мне новый паспорт, билет, деньги. Отпустил. За это он получил настоящие номера, но не для КГБ, для себя.
---
Париж, осень 1991 года. Старая женщина сидит в кафе на Монмартре. Ей за шестьдесят, но она всё ещё красива. Платиновые волосы, серо-голубые глаза. На шее цепочка с компасом. Она читает газету. Заголовок: «СССР больше не существует».
Женщина улыбается. Империя, которая убила её родителей, рухнула. Она пережила её.
В том же году в Москве молодой адвокат Марина Белинская открывает фонд помощи жертвам репрессий. Она нашла письмо от матери, узнала правду. Она не судит. Она понимает. Деньги из Швейцарии идут на восстановление имён расстрелянных, помощь их семьям, музеям памяти.
В 1995 году Марина передаёт компас деда в Музей полярной авиации. Табличка гласит: «Компас полковника Аркадия Белинского, Героя Советского Союза, репрессированного в 1949 году. Подарок от его внучки».
Компас висит в стеклянной витрине. Стрелка показывает на север. Домой.