Клавдия Петровна сидела у окна, обхватив кружку ладонями, и следила, как внуки лепят снеговика во дворе. Дом — кирпичный, с резными ставнями, крыша — новая, блестит на солнце. Она всё ещё не привыкла к этим удобствам. Вода в кране тёплая, пол — с подогревом, а у неё всё привычней в валенках ходить.
— Клава, ты хоть халат свой новый надень, — крикнула из кухни невестка. — Гости сейчас приедут!
Клавдия глянула на халат — шелковый, с цветами, блестит. Дорогой, городской, а ей неловко: «куда уж мне в таком».
Она тихо вздохнула, поправила чашку на подоконнике. Комната — просторная, светлая, на стене фотографии: сынок в мундире ещё с армейских лет, внук с медалью за плавание, и она сама — в платке, в саду. Улыбается. А ведь жизнь-то прошла, как один день.
Родилась Клавдия в маленькой деревне, росла без отца. Мать тянула всех четверых, как могла — огород, козы, да колхозные поля. Клавдия с малолетства знала: если не поработаешь, никто не подаст. Едва школу закончила — пошла дояркой. Молока тогда не хватало, руки мерзли, но она не жаловалась.
В клуб бегала иногда, под гармошку танцевала. Там и встретила его — Витьку. Высокий, слова красивые, шапка набекрень. Сначала бегал каждый вечер, цветы приносил, мечтали о свадьбе. А потом уехал «по работе» и пропал. Люди шептали, будто женился в городе. А Клава осталась одна, с животом.
Мать плакала: «Позор-то какой», а Клавдия — молчала. Не виновата она, что поверила. Когда ребёнок родился, назвала Серёжей. Вот с ним вся жизнь и началась заново.
Детей одна поднимала — это только со стороны легко. Утром с ведром на ферму, вечером — домашние дела. Серёжу в ясли, потом в школу. Денег не хватало, зато совесть чиста.
— Ма, давай игрушку купим? — просил сын, глядя на прилавок.
— Давай хлеб купим, сынок, а игрушка подождёт, — отвечала она.
Он и не жаловался, знал, что матери тяжело.
Были и добрые люди. Мария Егоровна, начальница почты, часто звала Клаву помогать, потом оформила её младшим почтальоном. Работа лёгкая, но ответственная — письма, пенсии, газеты. Так и ходила Клавдия по улицам, знала каждого по имени.
Годы шли. Серёжа выучился на инженера, уехал в город. А мать всё на месте — сад, огород, козы, да почта её. Только вечером иногда сядет у окна — глядит, как солнце садится за реку. Душа тихо радуется: не зря прожила.
Когда сын женился, привёз мать к себе:
— Мам, хватит тебе одной в деревне. Дом купим поближе, будешь с нами.
Она отмахивалась:
— Зачем я вам, старуха уже.
Но сын настоял. Построили дом. Сама Клавдия не верила, что кому-то нужна — так сильно привыкла к одиночеству.
Первое время по привычке вставала до рассвета, чтобы печку растопить, пока невестка смеялась:
— Мамочка, у нас всё на кнопках!
Клавдия краснела: непривычно, будто грех — жить в тепле без забот. Только сердце светилось: ушли годы страданий, наступили тихие дни покоя.
Однажды, возвращаясь с рынка, Клавдия увидела знакомое лицо. Сначала не узнала — худой, седой, сутулый. А потом поняла — Витька.
Он подошёл, остановился неловко.
— Клав, ты? Не узнать…
— А ты, Витя, — тихо ответила, — я тебя и не ждала уже встретить.
Он мялся, говорил что-то про сына, про болезни, про одиночество. Предлагал встретиться — «по-дружески».
— Что было, того не воротишь, — сказала Клавдия и отошла.
Шла домой, а внутри было легко: ни обиды, ни злости. Только жалость — к нему и к себе молодой.
Вечером дети вернулись, невестка принесла свежий хлеб, внуки тянулись к бабушке:
— Ба, давай пирожки твои! — кричали.
Она смеялась:
— Ах вы ненасытные. Сначала руки мойте.
После ужина села у окна — за стеклом снежный вечер, в доме тепло и уютно. На столе — самоварчик блестит, рядом кот мурлычет. Сын подошёл, положил ладонь на её плечо:
— Мам, спасибо тебе за всё.
Клавдия улыбнулась, отвела взгляд, чтобы не заплакать.
— Да что ты, сынок… Жизнь как Бог дал — так и правильно. Кто с добром живёт, тому жизнь потом отзовётся.
Она посмотрела в окно — там внуки пытались зажечь бенгальские огни, дети смеялись. Уютная тишина ложилась на дом, и сердце билось ровно, спокойно. Всё сбылось. Всё вернулось.
