В ту ночь и последующие недели я методично разрушала его психику. Я подмешивала в его коньяк настойку белладонны — не смертельную дозу, а ровно столько, чтобы вызывать лёгкие галлюцинации, паранойю, тревожность. Он начал плохо спать. Ему снились кошмары. Он просыпался в холодном поту и говорил мне, что видит лица — незнакомые лица, которые смотрят на него с обвинением.
— Это просто сон, — успокаивала я его, поглаживая по голове. — Ты переутомился.
Но я знала, что это не просто сон. Это его подсознание выталкивало на поверхность то, что он старательно прятал десятилетиями — призраков расстрелянных, тех, на чьи жизни он подписывал бумаги, не дрогнув рукой.
Я усиливала давление. Оставляла в его квартире странные предметы, старые фотографии, которые покупала на толкучке, перекладывала вещи. Он находил свой портсигар не там, где оставил. Часы тикали громче, чем обычно. Он начинал оборачиваться на скрип половиц, вздрагивать от каждого звука.
— Федот, ты стал таким нервным, — говорила я участливо. — Может, тебе к врачу?
— Нет, — бормотал он. — Просто устал. Просто... Мне кажется, что кто-то следит за мной.
— Кто бы стал следить за тобой? — Я смотрела ему в глаза. — У тебя есть враги?
Он молчал. Но я видела, как в его взгляде проскальзывает страх. Он знал. Где-то глубоко внутри он всегда знал, что однажды прошлое придёт за ним.
Кульминация наступила в конце июля. Я пришла к нему поздно вечером с кожаной папкой в руках. Лапшин был уже пьян — он пил всё больше последней недели, пытаясь заглушить голоса в голове. Я села напротив него за столом. Раскрыла папку. Достала пожелтевшие листы.
— Федот Никанорович, — сказала я тихо, — я хочу показать тебе кое-что.
Он взял бумаги пьяными руками. Начал читать. Протокол допроса от 17 августа 1949 года. Обвиняемый Белинский Аркадий Станиславович. Допрос вёл следователь Лапшин Ф. Н.
Я видела, как кровь отливает от его лица, как руки начинают дрожать. Он поднял глаза на меня. В них был ужас.
— Это... Где ты это взяла?
— Из архива, — ответила я спокойно. — Дело моего отца, полковника Белинского, Героя Советского Союза, которого ты превратил в предателя.
Он попытался встать, но ноги не держали. Он схватился за край стола.
— Я... Я выполнял приказ. Я не... Это было давно.
— Тридцать лет назад, — кивнула я. — Ты помнишь, как ты бил мою мать на допросах? Она была актрисой. Красивой женщиной. Ты сказал ей, что сгноишь её в лагере. Она сгнила. Через два года.
Его лицо побагровело. Он хватал ртом воздух. Левая рука сжала грудь. Я знала эти признаки — инфаркт. Или инсульт. Сердце или мозг — что-то не выдерживало.
Я сидела и смотрела. Я не вызывала скорую. Я не помогала. Я просто смотрела, как он падает со стула, как бьётся в конвульсиях на полу, как из угла рта течёт пена. Это длилось минут пять. Может, десять. Время растянулось. Я думала, что почувствую радость, торжество, удовлетворение. Но я ничего не почувствовала. Только холод — тот самый холод, который жил во мне с детства, с той зимы в неотапливаемом бараке.
Я просто смотрела, как умирает человек, и чувствовала пустоту. Когда он затих, я встала. Вытерла бокал, из которого пила, платком. Собрала бумаги обратно в папку. Достала из сумочки компас отца и положила на грудь Лапшину. Рядом записку, написанную печатными буквами: «Первый».
Я вышла из квартиры тихо, закрыла дверь на ключ изнутри и спустилась по чёрной лестнице. На улице была тёплая летняя ночь. Пахло липой и рекой. Где-то играл патефон. Люди сидели на скамейках и разговаривали о погоде, об урожае, о мелочах. Я шла по освещённым улицам к вокзалу и думала: осталось пятеро.
Крым встретил меня запахом моря и кипарисов. Ялта в мае была переполнена отдыхающими — бледными москвичами и ленинградцами, которые жарились на пляжах и пили портвейн в набережных кафе. Я сняла дачу в Гаспре — небольшой белый домик с террасой и видом на море. В паспорте значилось: «Валерия Ланская, 30 лет, жена кинорежиссёра, приехала на отдых и творческий поиск».
Олимпий Захарович Шестопал жил по соседству, в большом особняке за высоким забором. Ему было шестьдесят три года, и он провёл последние пятнадцать лет на правительственной пенсии, наслаждаясь климатом и безнаказанностью. Когда-то он командовал женским лагерем «Эльген» на Колыме, одним из самых страшных мест в системе ГУЛАГа. Там умерла моя мать. Там он превратил сотни женщин в рабынь не только физически, но и морально.
Шестопал был грузным, с красным лицом алкоголика и жирными губами. Лысый, потный, с тяжёлым дыханием. Он ходил в расстёгнутой рубашке, из-под которой вылезал волосатый живот. Но самое отвратительное было в его глазах — маленьких, свинячьих, в которых всегда читался голод. Не просто похоть. Именно голод — желание поглотить, сломать, унизить.
Я знала его слабость ещё до встречи. Он коллекционировал молодых женщин. Не любовниц в обычном смысле — он был уже почти импотентом. Ему нужны были жертвы для его извращённых игр. Он любил связывать, унижать, наблюдать за страхом. Власть возбуждала его больше, чем секс.
Знакомство произошло на пляже. Я загорала топлес на своей террасе, зная, что он подглядывает через забор. Я видела его бинокль, блеснувший в зелени виноградника. Через день он пришёл познакомиться, принёс вино, представился соседом, пригласил на ужин. Я сыграла молодую жену, которой скучно одной, пока муж снимает кино где-то в Москве.
На первом ужине он был галантным, обходительным. Рассказывал истории о войне, о своей службе, приукрашенные, очищенные от крови и криков. Но я видела, как его взгляд скользит по моей шее, по запястьям. Он оценивал. Прикидывал, как легко будет сломать эти тонкие кости. Я позволила ему думать, что я доступна — наивно, что я ищу приключений.
После третьей встречи он показал свою настоящую сущность. Предложил поиграть в игру. Он достал из шкафа верёвки, наручники, сказал, что это возбуждает. Я согласилась. Но с условием: сначала он, потом я. Он не почувствовал ловушку. Он думал, что контролирует меня. Но я контролировала его страхи.
Когда он позволил мне связать его — слегка, играя, — я увидела в его глазах первую трещину сомнения. Я затянула верёвки чуть сильнее, чем нужно. Провела холодными пальцами по его коже. Он вздрогнул.
— Ты правда холодная, — сказал он с нервным смешком. — Как лёд?
— Это потому, что я умерла когда-то, — ответила я тихо. — В неотапливаемом бараке. Зимой. Мне было восемь лет.
Он не понял. Ещё не понял.
Следующие недели я постепенно переворачивала ситуацию. Каждый раз, когда он пытался доминировать, я тонко, почти незаметно брала контроль обратно. Я узнала, что он боится темноты. Боится закрытых пространств. Боится быть беспомощным. Я играла на этих страхах, как на клавишах рояля.
Однажды, роясь в его кабинете, пока он спал после выпивки, я нашла ящик. Запертый, спрятанный за книгами. Замок был простой — я вскрыла его шпилькой. Внутри лежали фотографии. Сотни фотографий заключённых женщин. Его трофеи. Лица измождённые, испуганные, униженные. Он фотографировал их перед отправкой на лесоповал, перед наказаниями, после избиений. Он хранил их как коллекцию.
Я перебирала снимки с холодным спокойствием. И вдруг увидела её. Мою мать. Людмилу Красовскую. Она стояла у барачной стены, в рваной телогрейке, с бритой головой. Но я узнала её — по глазам, по линии скул. Она смотрела в камеру с выражением, которое мне потребовалось минуту, чтобы расшифровать. Не страх. Презрение. Она презирала его даже в момент своей наивысшей беспомощности.
Я забрала эту фотографию. И в тот момент решила, как он умрёт.
Ещё одну деталь я узнала от него же, когда он пил и хвастался. Была в лагере медсестра Тамара. Она продавала лекарства на чёрном рынке, вместо того чтобы давать их больным. Моя мать умерла от пневмонии, которую можно было вылечить. Тамара могла спасти её. Не спасла. Продала лекарства за водку и консервы. Я нашла эту Тамару позже. Но это уже другая история.
Финальная ночь наступила в конце июня. Я пригласила Шестопала к себе на дачу. Сказала, что муж задерживается, что мне одиноко, что хочу попробовать что-то особенное. Он пришёл жадный и возбуждённый. Принёс с собой свои верёвки и инструменты. Я дала ему выпить вино с сильным снотворным. Когда он начал клевать носом, я связала его настоящими верёвками — крепко, привязала к креслу в центре комнаты.
Когда он очнулся, он уже не мог пошевелиться. Первые минуты он думал, что это игра. Потом увидел моё лицо. Я больше не улыбалась. Я поставила перед ним старый магнитофон, катушечный, тяжёлый. Включила запись. Из динамика полился голос. Женский голос, чистый и сильный, читал монолог Катерины из «Грозы»:
— В могилу мне смотреть весело, ох, как весело!
Шестопал побелел.
— Ты узнаёшь этот голос? — спросила я тихо. — Актриса Красовская, Людмила Андреевна. Запись 1948 года. Я нашла её в архиве театра. Это моя мать. А ты тот, кто отправил её умирать на мороз, когда она заболела. Ты сказал, что она симулирует. Отправил на лесоповал в тридцатиградусный мороз. Она умерла через неделю.
Он затрясся. Пытался говорить, но я заткнула ему рот платком.
— Нет, — сказала я. — Сейчас говорю я. Ты будешь слушать. Слушать её голос. И думать о том, сколько таких голосов ты заглушил. Сколько женщин ты сломал, унизил, убил.
Я повернула громкость на максимум. Голос матери заполнил комнату. Шестопал бился в верёвках, мычал, его лицо наливалось кровью. Я села напротив и смотрела. Просто смотрела. Его сердце не выдержало. Приступ начался через двадцать минут. Он забился в конвульсиях, глаза вылезли из орбит, изо рта пошла пена.
Я развязала его уже мёртвого. Вытерла верёвки. Забрала магнитофон. Инсценировала естественную смерть: старик упился и хватил сердечный приступ. Перед уходом я взяла из его ящика все фотографии. Фотографию матери положила в сумочку. Остальные сложила в камине и подожгла. Потом облила бензином шторы, мебель, пол. Особняк запылал, как факел.
Я стояла на дороге и смотрела, как горит дом. Второй. Я забрала фотографию матери. Остальные сгорели вместе с его тайнами. Пожарные приедут поздно. Останется только пепел. Осталось четверо.
Новосибирск осенью был серым и холодным. Ветер с Оби пронизывал насквозь, небо висело низко, как грязная тряпка. Академгородок, куда я приехала в октябре шестьдесят девятого, казался островком относительной свободы в этом промерзшем мире: студенты в джинсах, разговоры о физике и философии, запах кофе из маленьких кафе.
Здесь я стала Вероникой Луговой, аспиранткой из Москвы, изучающей социальную психологию. Спартак Ефимович Тетерев был секретарём обкома партии по идеологии. Ему было сорок пять лет, и он был воплощением советского фанатизма: невысокий, жилистый, всегда напряжённый, с нервным тиком — дергался левый глаз. Он искренне верил в то, что делал. В тридцатые годы он был членом тройки, выносил приговоры без суда, по спискам. Отец попал в один из таких списков. Тетерев поставил на нём галочку, даже не читая дело.
Но у Тетерева была слабость. Он был викторианцем наизнанку: публично громил западное влияние, короткие юбки, джаз, распущенность; тайно смотрел трофейные немецкие порнофильмы и мечтал о том, что никогда не мог себе позволить. Подавленная сексуальность — это как бомба замедленного действия. Рано или поздно взрывается.
У Тетерева был сын. Глеб, двадцать два года, студент физфака НГУ. Красивый мальчик с умными глазами и мягким характером — полная противоположность отцу. Он читал Хемингуэя в самиздате, слушал «Битлз» на рентгеновских пластинках, носил узкие брюки и мечтал о свободе. Отец презирал его за слабость. Сын ненавидел отца за жестокость.
Я не планировала губить мальчика. Но иногда война не щадит никого.
Мы познакомились в студенческом кафе. Я сидела у окна с книгой Фромма на английском — запрещённая литература, приманка для таких, как Глеб. Он подсел, спросил, где достала. Я улыбнулась, сказала, что есть связи в Москве. Мы проговорили три часа. Он был умным, искренним, наивным. Он влюбился в меня со второй встречи.
Я не спала с ним сразу. Тянула, играла недоступной, холодной московской штучкой. Это сводило его с ума. Он писал мне стихи, дарил пластинки, водил на лекции диссидентствующих профессоров. Он думал, что завоёвывает меня. Он не понимал, что я уже завоевала его.
Через месяц он привёл меня домой, познакомить с родителями. Мать, пятидесятилетняя партийная работница с каменным лицом, посмотрела на меня с подозрением. А отец? Отец увидел меня и замер. Я была в узких джинсах и чёрной водолазке, волосы распущены, никакой косметики. Я была воплощением всего, что он публично проклинал и тайно желал. Я видела, как что-то ломается в его глазах. Как желание пробивает броню идеологии.
После того ужина я начала двойную игру. С Глебом я была холодной интеллектуалкой, которая не даётся просто так. С отцом — случайно оказывалась в тех же местах: библиотека, театр, очередь в гастрономе. Я здоровалась, улыбалась. Я чувствовала его голод.
Встреча наедине произошла через две недели. Я подстроила так, что мы столкнулись в пустом коридоре обкома. Я якобы искала Глеба. Тетерев проводил меня до выхода. В лифте он не выдержал. Прижал меня к стене, поцеловал грубо, отчаянно. Я не сопротивлялась.
— Это безумие, — прохрипел он, отстраняясь. — Вы девушка моего сына.
— Я ничья, — ответила я. — Я свободна. А вы?
Он не был свободен. Он был рабом собственных запретов и желаний.
Через неделю он снял квартиру для встреч — старый фонд на окраине, грязные обои, скрипучая кровать. Он приходил туда после работы, трясущийся от страха быть пойманным и от возбуждения. Я записывала всё на пленку. Микрофон был спрятан в торшере. Я провоцировала его на откровения.
После секса, когда он лежал рядом, расслабленный и пьяный от вина, я задавала вопросы:
— Расскажи о своей работе. Ты ведь такой важный.
И он рассказывал. Как решал судьбы тысяч. Как чистил город от врагов народа, космополитов, ревизионистов. Как подписывал списки. Как гордился этим.
— Мы строили новый мир, — говорил он. — Жертвы были необходимы. Нельзя построить рай без крови.
Его голос на пленке звучал самодовольно, убеждённо. Голос убийцы, который не видел в себе преступника.
Разоблачение я организовала хирургически точно. Анонимное письмо жене с фотографиями (их делал знакомый фотограф за бутылку коньяка), запись голоса Тетерева с признаниями, адрес конспиративной квартиры. Всё пришло ей утром в среду. В тот же день письмо пришло Глебу — другое письмо, где я якобы призналась в любви к отцу, говорила, что использовала сына, чтобы добраться до настоящего мужчины.
Я знала, что они придут одновременно: жена — в обком, требовать объяснений; сын — домой, в кабинет отца, где хранился пистолет. Я не была там. Но знаю, что произошло. Мне рассказали потом.
Глеб ворвался в кабинет, кричал, требовал правды. Тетерев пытался оправдаться, назвал сына слабаком, сказал, что я сама соблазнила. Глеб увидел на столе пистолет — наградной «Вальтер», который отец держал в незапертом ящике. Выстрел прозвучал один — в грудь. Тетерев упал, хватая ртом воздух. Глеб стоял с дымящимся пистолетом в руке и плакал.
Когда милиция приехала, он не сопротивлялся. Сказал, что убил. Сказал, что не жалеет.
Я узнала об этом из газет, сидя уже в поезде «Новосибирск — Омск». Заметка на третьей полосе: «Отцеубийство в семье партийного работника. Студент арестован. Следствие продолжается».
Я сложила газету и смотрела в окно на мелькающие деревья. Впервые за все эти годы я почувствовала что-то, кроме холода. Ни раскаяния — нет. Но сомнения. Мальчик сядет за отцеубийство. Он не виноват ни в чём, кроме того, что родился у такого отца. А я использовала его как инструмент. Превратила его жизнь в руины.
Я поняла, что превращаюсь в то, что ненавижу — в машину, которая уничтожает всё на своём пути, не разбирая правых и виноватых. В холодную, расчётливую убийцу, для которой люди — только фигуры на шахматной доске. Но я не могла остановиться. Потому что впереди были ещё трое. И последний из них был самым главным.
Перед отъездом я оставила письмо в камере хранения на вокзале. На конверте было написано: «Глебу Тетереву». Внутри записка из трёх строк:
> Третий.
> Прости, Глеб. Твой отец убил моего.
> Ты заплатил за его грехи. Это несправедливо. Но война никогда не бывает справедливой.
Я уехала из Новосибирска и три месяца не могла взять следующую цель. Я пила в гостиничных номерах, смотрела в зеркало на чужое лицо — красивое, холодное, пустое. Я думала о Глебе в камере. О его матери, потерявшей и мужа, и сына. О руинах, которые я оставляла за собой. Но холод внутри не давал остановиться. Он шептал: ещё трое. Доведи дело до конца. Иначе всё было зря.
И я поехала в Омск.
Омск зимой был городом мяса и денег. Огромный мясокомбинат дымил на окраине, забивая воздух запахом крови и жира. По городу ходили слухи о подпольных миллионерах, о цеховиках, которые воровали у государства тоннами и жили как короли.
Один из этих королей был Клим Аристархович Бубенцов. Ему было пятьдесят восемь лет, и он был живым доказательством того, что в Советском Союзе можно разбогатеть, если знать, кого подкупить. Когда-то он был прокурором в Магаданской области, утверждал расстрельные списки, брал взятки, отпускал одних и подставлял других. После смерти Сталина он вовремя ушёл из прокуратуры и превратился в директора мясокомбината. Теперь он контролировал половину чёрного рынка Западной Сибири.
Бубенцов был крупным мужчиной с золотыми зубами и жирными пальцами в перстнях. Он пах дорогим одеколоном и салом. У него было всё — квартира в центре, дача под Омском, персональная «Волга», жена-циркачка и трое детей при деле. Но ему всегда хотелось больше. Жадность была его религией.
С ним я не могла играть в любовь. Он был циником, который покупал женщин, как покупал мясо — оптом и дёшево. Ему нужен был не роман, а выгода. Поэтому я пришла к нему как деловой партнёр.
Виктория Хладова, тридцать три года, представитель Московского теневого синдиката. Я появилась в его жизни через знакомого спекулянта, которого подкупила бриллиантами из коллекции Шестопала. Спекулянт устроил встречу в ресторане, сказал Бубенцову, что есть интересное предложение от Москвы.
Я пришла в строгом костюме, с кожаным портфелем, в тёмных очках. Никаких декольте, никаких улыбок. Я была холодна и профессиональна. Это интриговало его больше, чем любое кокетство.
— У меня есть канал сбыта в Москве, — сказала я, не тратя времени на светские разговоры. — Мясо, консервы — всё, что вы можете дать, мимо Госплана. Я беру оптом, плачу валютой. Вы заинтересованы?
Бубенцов прищурился.
— Валютой? Откуда у вас валюта?
— У меня есть выход на дипломатов, — ответила я. — Они берут дефицит, платят долларами. Простая схема. Вопрос: вы в деле или нет?
Он был в деле. Жадность победила осторожность.
С ним я не играла в любовь. Я играла в деньги. Это был его язык, и я говорила на нём свободно. Первые сделки прошли чисто. Я действительно организовывала сбыт через знакомых спекулянтов в Москве. Бубенцов получал валюту, я получала его доверие.
Через полгода он уже считал меня своим партнёром. Мы даже переспали пару раз — не из страсти, а как заключение контракта. Он был груб и быстр. Мне было всё равно. Я думала о другом.
Когда доверие было установлено, я начала втягивать его глубже. Предложила схему контрабанды бриллиантов из Якутии через его транспортные каналы. Познакомила с поддельными курьерами — на самом деле это были мелкие уголовники, которых я нашла через воровской мир. Бубенцов связался с криминалом. Это был первый шаг.
Вторым шагом была провокация. Я анонимно слила информацию о его деятельности в ОБХСС — отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности. Но сделала это так, что подозрение пало на его главного конкурента, другого цеховика по фамилии Дроздов.
Бубенцов взбесился. Он был уверен, что Дроздов его сдал, чтобы убрать с рынка.
— Этого гада нужно убрать, — сказал он. — Ты можешь найти людей?
— Могу, — ответила я спокойно. — Но это дорого. И опасно.
— Мне плевать. Найди.
Я нашла. Двое бывших зэков, готовых убить за бутылку водки. Я дала им адрес, фотографию, деньги. Но адрес был не Дроздова. Это был адрес капитана КГБ по фамилии Рогожин, который вёл разработку обоих цеховиков.
Киллеры выполнили заказ. Рогожина нашли с ножевыми ранениями в подъезде его дома. Убийство сотрудника госбезопасности — это уже не ОБХСС, это КГБ, и КГБ не прощает.
Через неделю за Бубенцовым началась настоящая охота. Его сняли с должности, начали проверки, допросы. Он понял, что петля затягивается. Он пришёл ко мне в панике.
— Мне нужно уходить, — сказал он. — У тебя есть канал?
— Есть, — кивнула я. — Через Прибалтику. Но нужно действовать быстро. И взять с собой только самое ценное.
Он собрал всё своё золото и бриллианты — годы воровства, спрятанные в тайниках по всей квартире. Несколько килограммов драгоценностей в двух спортивных сумках. Мы договорились встретиться в Риге, на конспиративной квартире, которую я якобы арендовала.
Бубенцов приехал ночным поездом. Он был нервным, потным, всё время оглядывался. Я встретила его у вокзала, отвезла на квартиру в старом доме на окраине. Он вошёл, поставил сумки на пол, вытер лоб платком.
— Когда отправление? — спросил он.
— Скоро, — ответила я. — Но сначала нужно кое-что обсудить.
Дверь распахнулась. В квартиру вошли трое мужчин в штатском. КГБ. Я договорилась с ними ещё в Омске, передала информацию о Бубенцове, о его планах побега, о золоте. Взамен они дали мне гарантии неприкосновенности и возможность продолжить мою охоту.
Продолжение следует...