Это было не предчувствие и не предзнаменование. Это было просто желание дотянуться до гармонии, уже готовой разлиться в вечернем воздухе. Он сидел где-то в подсобке, в маленькой комнатушке филармонии, прислоняясь спиной к холодной трубе, а пальцы перебирали струны гитары, будто в темноте искали знакомую тропинку. В восемьдесят втором году мир снаружи был четок, громогласен и полон определенности. А внутри рождалась неопределенность, которая обрела форму плота. Песня «Плот». Та самая. Юрий Лоза писал ее целый год, выверяя каждую строку, будто плотничал, сплачивая доски для настоящего, ненадежного судна. Тогда он еще не знал, что эта песня станет его вечным спутником, благословением и проклятием, что ее будут требовать на каждом концерте, грозясь «чуть морду не набить» за ее отсутствие, а сам он будет метаться между гордостью за свое творение и усталостью от того, что его мир свели к одной-единственной мелодии. Но в тот момент это было просто спасением. Спасением от тесноты, от несбывшихся обещаний, от ощущения, что твой голос не слышат.
Он тогда работал в «Интеграле» Бари Алибасова. Динамичный коллектив, гастроли, признание. Но внутри копилось уже более сотни собственных песен, которые не находили выхода. Он предлагал, приносил, но ему вежливо или не очень давали понять, что его место – в общем строю. И «Плот» тоже показали Алибасову. Ответ был коротким: «Песня плохая». Многие бы сломались, смирились, выбросили бы эти черновики в мусорное ведро вместе с обидой. Лоза пожал плечами. «Мне повезло, — скажет он позже с горькой иронией, — что Алибасов не понимает в музыке совсем. Если бы он понимал, то взял бы ее, и она стала бы «интегральской», а так стала моей». В этом жесте — весь будущий Лоза. Не бунтарь с баррикад, а тихий, но несгибаемый упрямец. Человек, который не спорит с волной, а молча строит свой собственный, особый плот, чтобы плыть против течения или в сторону от него. Так началось его одиночное плавание. А ведь все могло сложиться иначе.
Истоки: воздух, металл и струны
Детство Юры Лозы было соткано из переездов и контрастов. Он родился в феврале 1954-го в Свердловске, в семье, далекой от мира искусства. Отец, Эдуард Брониславович, инженер-конструктор с душой изобретателя, человек, в котором жила неистребимая тяга к совершенству. Он мог потратить полжизни, чтобы создать идеальный столярный верстак — легкий, удобный, многофункциональный. И он привез его в Москву, в надежде, что его оценят. Но в ответ услышал предложение стать четвертым в списке «соавторов», рядом с тремя людьми, не имевшими к верстаку никакого отношения. Отец сказал «нет», забрал свое изобретение и уехал. Этот верстак, памятник принципиальности и тщетному идеализму, навсегда остался дома. Отец, прошедший через ад (он получил страшные ожоги, пытаясь потушить пожар в автобусном парке, остался без ноги, но выжил), был для Юрия примером стойкости. Мать, Людмила Максимовна, бухгалтер, стала титанической силой, которая «вытащила нас на своих плечах». В этой семье не было места сантиментам, но было место долгу и внутреннему кодексу чести.
Семилетним мальчиком Юра оказался в Алма-Ате. Город солнца, яблок и горных перевалов. Здесь, в четырнадцать, к нему пришла гитара. Не через ноты и учебники, а через слух, через кожу. Он ловил волны зарубежного радио, слушал The Beatles, The Rolling Stones и, не зная языка, придумывал к чужим мелодиям свои, русские слова. Это было не плагиатом, а интуитивным переводом чувства на родную почву. Уже тогда он был не подражателем, а интерпретатором, переводчиком между мирами. Первое публичное выступление в составе школьного хора закончилось обмороком от волнения. Но страх сцены был побежден азартом игры, желанием быть услышанным.
После школы — геофак Казахского университета. Казалось, путь предопределен: география, карты, экспедиции. Он даже получил первый разряд по футболу, и тренеры видели в нем перспективного спортсмена. Но внутри что-то неумолимо пело и требовало выхода. Он ушел с факультета. Потом была попытка поступить в музыкальное училище, прерванная армией. Служба в ракетных войсках, игра в армейском ансамбле. Демобилизовавшись, он оказался на заводе учеником фрезеровщика. Руки привыкали к холодному металлу, а душа рвалась к струнам. Он продолжал учиться в музучилище на отделении ударных и по вечерам пел в ресторанах. «Певец городских трущоб» — так его прозвали. Он видел изнанку жизни, слышал откровенные разговоры, чувствовал запах дешевого табака, водки и несбывшихся надежд. Эта школа была не менее важной, чем любая консерватория. Здесь он научился говорить с людьми начистоту, без прикрас. Но из ресторана он ушел сознательно, «чтобы не спиться». В нем уже тогда жило некое аскетическое начало, понимание, что путь артиста — это не путь собутыльника.
Прорывом стала филармония Усть-Каменогорска, а затем — звонок от Бари Алибасова и «Интеграл». Казалось, мечта сбылась: большая сцена, гастроли по стране, знаковый фестиваль в Тбилиси «Весенние ритмы» в 1980-м, где «Интеграл» стоял в одном строю с будущими легендами. Но чем больше Лоза писал своих песен, тем теснее ему становилось в отлаженной машине коллектива. Он был не винтиком, а целым самостоятельным механизмом, которому требовался свой ход. Недоверие к его творчеству со стороны руководства, невыполненные обещания о московской прописке — все это привело к разрыву. В начале 1983 года он уехал в Москву, в никуда, с гитарой и сотней неизвестных песен в багаже.
Москва: путешествие в рок-н-ролл и за его пределы
Столица встретила его без прикрас. Он подал документы в ГИТИС, но не поступил. Чтобы выжить, приходилось заниматься фарцовкой музыкальных инструментов. Но судьба свела его с музыкантами группы «Примус» Александром Боднарем и Игорем Плехановым. На их технической базе в 1983 году родился скандальный магнитоальбом «Путешествие в рок-н-ролл». Это был взрыв. Непарадный, язвительный, до боли узнаваемый срез советской жизни. Героями его песен были не строители светлого будущего, а девочка в баре, старающаяся быть современной, подросток, мечтающий о джинсах, друзья, предвкушающие выпивку. Песни «Девочка в баре» и «Голубой» стали хитами. Официальная критика клеймила альбом за «мещанство и пошлость», подпольная — за «попсовость». Но народ слушал запоем. Это была музыка улицы, голос поколения, которое уже не хотело петь о комсомольских стройках.
Однако первый же успех принес и первую предательскую колкость. На пленках значилось: «Для вас поет свои песни группа «Примус»». Лоза был в шоке. Это были его песни, его музыка, его голос. Он не давал такого разрешения. Так началась его одинокая война за авторство, за право называть вещи своими именами. Он порвал с «Примусом» и придумал легенду, что «примус» — это просто «первый» по-латыни. Но горечь осталась. Москва учила его не только славе, но и тому, что доверять можно лишь самому себе.
Следующий пристань — группа «Зодчие», куда он привел и молодого Валерия Сюткина. Здесь его песни наконец стали основой репертуара. В 1986-м «Мелодия» выпустила первые официальные пластинки Лозы — «Зима» и «Я умею мечтать». Он обрел легальный статус. Но душа опять просила простора. Через несколько месяцев он выпустил сольный альбом «Любовь, любовь…», а в 1987-м окончательно ушел в самостоятельное плавание. Он больше не хотел быть «вторым» или «одним из». Он хотел быть единственным.
И вот в 1988 году пришел звездный час «Плота». Песня, которую семь лет отказывались брать на телевидение, говоря «не туда плывешь», прозвучала на фестивале «Песня года» в 1990-м и стала гимном целой эпохи. Ее трактовали как манифест свободы, как призыв уплыть от советского берега в неизвестность. «Что ж ты, милая, смотришь искоса, Низко голову наклоня? Плыли мы по морю четыре дня, Ни земля, ни земля не видна». Эти строки пела вся страна. Плот перестал быть просто песней. Он стал символом. Но для самого Лозы это был прежде всего плод труда, выстраданный и выверенный до последней запятой. Еще одна часть его самого, которую теперь оторвали от него и подарили толпе.
Человек вне стаи: цена слова
Девяностые. Время разброда и шатаний, время бешеных денег и такой же бешеной потери ориентиров. Лоза плыл по этому бурному морю на своем плоту. Он открыл собственную студию звукозаписи, выпускал альбомы, но новых хитов уровня «Плота» уже не было. Общество стремительно менялось, расслаивалось. Из единого монолита оно превращалось в архипелаг изолированных островков, у каждого из которых были свои кумиры. «Для молодежи сейчас нужна «ржака»: и в кино, и в музыке, везде», — констатировал он с грустью. Его аудитория старела вместе с ним. Он стал артистом для «той самой» трети, которая, по его же словам, всегда выбирает не мишуру, а настоящую ценность, будь то Моцарт или Суриков.
Но именно в это время в нем проснулся другой голос — голос резкого, бескомпромиссного критика. Он всегда говорил то, что думал, даже когда это было нельзя. А теперь, когда можно было все, его слова обрели взрывную силу. Он критиковал все: от легендарных западных групп до современной эстрады. Led Zeppelin и Rolling Stones, по его мнению, были переоценены, играли и пели плохо. Он высказывался о «Евровидении», о КВН, о телешоу «Голос». Его фразы — «Джаггер ни в одну ноту не попал» или «Гагарин ничего не сделал, он лежал» (позже он объяснял, что слова были вырваны из контекста) — разлетались на мемы. В интернете его прозвали «правдоборцем» и «дедом, который таблетки не выпил».
Что это было? Желание эпатировать? Нет, слишком просто. Скорее, отчаянная попытка отстоять свои критерии качества в мире, где эти критерии растворились. Он воспитан был на мелодии и гармонии, а вокруг набирал силу рэп, который он считал «афроамериканской ритмической структурой», а не музыкой в привычном смысле. Он видел, как телевидение и радио навязывают публике кумиров, и возмущался: «Наша аудитория очень ведома». Он говорил не из высокомерия, а из боли за ремесло, за труд. Он сам годами шлифовал строчки, а вокруг царил потоковый, сиюминутный продукт.
Эта позиция дорого ему обходилась. «Я говорю, что думаю, хотя это не лучший способ существования, точно не самый спокойный и не самый прибыльный», — признавался он. Его перестали звать на рок-фестивали, к бардам, на Первый канал. Он стал изгоем в тусовках, которые сам же и критиковал. «Когда устраивают междусобойчики, меня они не зовут», — говорил он без обиды, как о факте. Он сознательно выбрал роль одинокого плотника, который вдали от шумных верфей продолжает строить свои лодки по собственным чертежам. Его высказывания о «плоской Земле» и сомнения в полетах в космос лишь усилили ауру маргинальности вокруг него. В этом был и вызов системе, и своеобразный протест против слепого доверия к авторитетам, и, быть может, метафора его собственного, очень личного, изолированного мира.
Гавань: семья как тихая пристань
На фоне публичных бурь его личная жизнь оставалась оазисом покоя и постоянства. В 1983 году, в самом начале московской эпопеи, он встретил Светлану Мережковскую — поэтессу, певицу, выступавшую под псевдонимом Сюзанна. Она стала его женой, музой, главным редактором и цензором. «Никаких крупных скандалов за годы совместной жизни у нас не происходило!» — делился он. В их доме царил договор — не разбрасывать носки и не учить готовить. Простота и уважение друг к другу стали фундаментом. В 1986 году родился сын Олег. Он пошел по стопам родителей, но выбрал свой, аристократический путь — стал оперным певцом, баритоном, окончил «Гнесинку» и консерваторию. Юрий с гордостью и некоторым удивлением наблюдал, как его сын строит карьеру в мире, так не похожем на эстрадную кухню. «Мы же разные по всем параметрам!… Практически не пересекаемся, только прислушиваемся к мнению друг друга», — говорил Лоза. Эта семья была его настоящим плотом, надежным и непотопляемым. Здесь он мог быть просто собой — без защитной брони едких шуток и язвительных комментариев.
В 2003 году, в 49 лет, Лоза получил высшее образование, окончив МЭСИ. Этот шаг многое говорит о нем: даже достигнув всенародной славы, он чувствовал необходимость в системном знании, в документе, подтверждающем компетенцию. Он написал книгу «Научу писать хиты», пытаясь систематизировать свое ремесло, передать опыт. В предисловии он, наверное, мог бы написать: «Пиши так, будто каждое слово — это доска для твоего плота. Отнесись к этому серьезно».
Философия плота: плыть, чтобы остаться собой
Сегодня Юрию Лозе за семьдесят. Он по-прежнему выступает, поет «Плот» и «Сто часов», записывает новые песни, которые, по его же словам, «никому не нужны». Он стал живым памятником самому себе и своей эпохе. Что он оставил после себя? Не просто десятки песен, многие из которых — «Я умею мечтать», «Сто часов», «Пой, моя гитара» — стали частью культурного кода поколения. Он оставил пример упрямой, негромкой цельности.
Его история — это не история триумфального взлета. Это история сопротивления. Сопротивления диктату коллектива, когда он ушел из «Интеграла». Сопротивления присвоению его творчества, когда он порвал с «Примусом». Сопротивления законам шоу-бизнеса, когда он отказался встраиваться в «тусовки». Сопротивления всеобщему упрощению и деградации вкуса, когда он взял на себя непопулярную роль критика. Он всегда выбирал трудный путь — путь против течения или, чаще, в сторону от него.
«Плот» — идеальная метафора его жизни и творчества. Это хрупкое, ненадежное средство передвижения, сделанное своими руками из того, что было под рукой: из обрывков мелодий, из слов, выстраданных за год работы, из собственного голоса. На этом плоту нет места для пассажиров. Там место только для одного — для капитана, плотника и гребца в одном лице. Он плывет не к какой-то конкретной гавани славы или богатства. Он плывет, чтобы просто остаться на плаву. Чтобы сохранить себя. Его знаменитая фраза «я такой, каким меня создала природа» — ключ к пониманию. Он не подтягивал лицо у хирургов, не втягивал живот перед поклонницами, спрашивая: «Как зовут бабушку, кому пишем?». Он принимал себя и свой возраст с достоинством.
В одном из интервью он сказал прекрасные слова: «Человек счастлив, когда его жизнь наполнена смыслом. Но у каждого это наполнение происходит по-разному… У меня — одна жена, одна дача, одна машина. Мне не нужен парк автомобилей для того, чтобы кому-то что-то демонстрировать». Вот она, философия плота. Не роскошный лайнер, поражающий всех блеском, а скромное, но надежное суденышко, на котором можно уплыть в открытое море собственных мыслей и принципов.
Он плывет уже много лет. Иногда кажется, что он один в бескрайнем океане. Но это не так. С берега за ним наблюдают те, кто тоже ценит тишину после шума, смысл после пустоты, песню после долгого молчания. Он не герой и не пророк. Он — Юрий Лоза. Человек, который в мире всеобщего шума осмелился слушать только свою мелодию и плыть только своим курсом. И в этом его главная, одинокая и прекрасная победа.
***