Все главы здесь
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА
Глава 68
У хаты деда Ивана он замедлил шаг. Во дворе Галя управлялась по хозяйству — что-то перекладывала, поправляла, ребятенка не было видно — видать, малец еще спал в хате. Все было тихо, чисто, по-домашнему — так, как и должно быть у хорошей бабы. А Галя была хорошей бабой.
Увидев мужа, она вздрогнула, не сказала ни слова, только посмотрела на него внимательно и скорбно покачала головой — медленно, с той усталой ясностью, в которой было больше смысла, чем в любом словесном упреке.
Антип постоял немного, переминаясь с ноги на ногу, потом заговорил, стараясь, чтобы голос вышел мягче, чем было внутри:
— Галь… ты енто… домой пошли, штоль. Усе. Закончили мы пить. Хватить ужо. Мочи нет у мене.
Галя подняла на него глаза — посмотрела прямо, внимательно, и в этом взгляде не было ни злости, ни жалости, одно недоверие, выстраданное и твердое.
— Ой ли? — тихо сказала она. — У тебе нетуть мочи? А у братавьев твоих? Не закончать они пить, Антип. Не таковские они. И не вернуси я — не проси. Не дело энто — в одной хате с чужими мужиками жить.
Она помолчала, опустила глаза, будто собираясь с духом, и добавила уже глуше, почти шепотом:
— Приставали они к мене… оба. И Ефим, и Василий.
Антип будто дернулся весь. Лицо у него налилось, руки сами собой сжались в кулаки, челюсть пошла ходуном. Он резко вдохнул, словно хотел что-то сказать, да так и не сказал. Постоял, потом плечи его опустились, будто разом навалилось на них что-то тяжелое. Братья. Родная кровь. Что тут скажешь?
— Было чевой? — спросил глухо.
— Да ты чевой? Ирод проклятай. Ежеля б было, так мене б ужо не было.
— Галя, лебедушка моя! Ты енто брось. Чевой ты? А я? А Ванятка? Как мы без тебе?
— Потому и ушла, от греховнова подальша. Ты хмельной, за мене и встать некому.
Галя чуть помолчала и тихонько добавила:
— Антип, ты к мене приходи. Я не пойду до твоей хаты больша никада. Сундук принеси, тулупы, да ишо кой-чевой. Потома успомню — так скажу.
Он вздохнул, провел ладонью по лицу и заговорил уже тише, не глядя на жену:
— Приду, Галя. Приду к тебе севодни. Токма им скажу. Местя мы должны быть с тобой, с Ваняткой.
Сказал — и сам не понял, кому больше эти слова были нужны: ей или ему самому.
Побрел назад, в свою хату. Братья уже были на ногах, слегка похмеленные, хохотали громко, курили в две трубы. Ефим, завидев Антипа, громко раскатывая голос, закричал:
— Иде Галька твоя! А ну тащи сюды, жрать пущай подасть.
Антип лишь кивнул, как бы принимая команду, и, не спеша, снова вышел из хаты, побрел за женой, выполняя распоряжение старшего брата.
Дойдя до дедовой хаты, снял картуз:
— Галь, пойдем, зовуть оне. Жрать бы.
— Нет, Антип! Я ужо усе сказала. Они не баре мене, а я не у их в услужении. Никому я не служу. Токма тебе, коль захошь.
— Галь, беда будеть. Злые оне.
— А мене усе равно, Антипушка.
Пусть беснуютси. Я токма тебе должная.
Сказала и ушла в хату.
Антип постоял, постоял — делать нечего, пошел к своей хате.
Когда он вернулся, братовья сидели за столом, снова выпивали. На столе лежал хлеб, жестоко поломанный на крупные куски, соленые огурцы, кислая капуста, сало.
— Иде жена твоя? — Ефим посмотрел на младшего брата так грозно, что у того поджилки затряслись.
— Аль забыл, что должон нам? Схоронили мы тебе, младшенькова нашева. Уберегли. Усю вину взяли на себе. Таперича ты нама должон. Пока жрать давай, а там дальша поглядим.
— Захворала Галя моя, Ефимушка. Потому и ушла. Я сам …сам чичас усе налажу. Ладно усе будеть.
Антип захлопотал, засуетился — поставил горшок воды в печь греться.
— Чичас, чичас похлебка будеть.
…Поздним вечером, когда сытые и снова хмельные братья шумно захрапели в хате, Антип тихонько ушел.
Галя укладывала в дедовой хате Ванятку. Антип вошел, оперся о косяк и блаженно глядел на жену и сына.
— Не пил? — спросила Галя.
Он покачал головой. Нет, мол.
— А они?
— Хмельные лежать опять.
— Антип, ты корову приведи сюды. Курей-то я уже сама всех перетаскала. Жучку тоже веди. Пусть своева пса заводють.
Антип кивнул:
— Сделаю чичас жа.
Он вышел во двор и снова, уже в который раз за день, побрел к себе. Там, в сарае, взял корову за веревку, та послушно пошла следом, сопя и покачивая боками, будто и сама понимала, что место ей теперь другое.
Жучка словно дожидалась, выскочила из-под крыльца и пристроилась рядом, бежала чуть сбоку, заглядывая Антипу в глаза, махала хвостом, но без привычной резвости, настороженно, видать, не раз за эти дни получила сапогом по морде.
Антип шел медленно, будто отмерял каждый шаг, и всю дорогу говорил с собакой, не глядя на нее, больше себе, чем ей:
— Вишь, Жучка, как оно вышло… Ушел я с родной хаты-то, выходить. Не думал, не гадал. Думал — братовья, кровь родная, ан воно как обернулоси. А как енто оно — у примаках жить? Не знашь?
Жучка тявкнула тихо, будто ответила, и ткнулась ему мордой в ладонь. Антип остановился, присел, погладил ее по жесткой, теплой шерсти.
— Ты, поди, умнее нас усех, — проговорил он глухо. — Тебе чевой? Иде хозяин твой — там и дом. А мне ить — не сразу дошло.
Корова мычала негромко, переступая копытами у калитки дедова двора. Антип завел ее внутрь добротного сарая, привязал как следует, проверил узел. Как бы домой сама не пошла. Задал сена. А потом снова присел и обнял Жучку за шею, прижавшись лбом к ее голове.
— Ничевой, — сказал он уже тише. — Как-нибудь. Переживем. Лишь бы Галя с Ваняткой у целости. Остальное — перетерпитси.
Жучка снова махнула хвостом и побежала к хате, будто показывая дорогу, словно говоря: «Тут теперь».
Антип поднялся, отряхнул руки о штаны, постоял немного посреди двора, вслушиваясь в ночные звуки — в тихий скрип непонятно откуда, в далекое уханье совы, — и только тогда медленно пошел следом, понимая, что прежней жизни уже не будет, а новая началась вот с этого самого шага.
Галя уже накрывала на стол. Поставила миску с похлебкой, ломоть хлеба, кружку с молоком. Посмотрела на мужа внимательно, как смотрят на человека, которого жалеют, но не спрашивают лишнего.
— Голодный, поди ж? — спросила она просто.
Антип кивнул, сел, ел жадно, не поднимая глаз. Чуть насытившись, сказал:
— Наварил я им похлебки — у рот не взять. Так они сапогами в мене кидались.
Антип улыбнулся, видно, вспомнив:
— Грят: «Ты што ж, сучий сын? Нама у остроге помои плескали у чашки, домой явилиси — и тута тожеть самыя». Галь, а я откудава стряпать могу?
Галя сидела напротив, кормила Ванятку, и в этом тихом, обыденном действе было больше уюта, чем в любой шумной радости. А она была очень рада, что муж пришел за ней.
Когда улеглись, Антип долго ворочался, потом тяжело вздохнул и тихо сказал, глядя в потолок:
— Должон я им, понимашь… Братовьям. Не так, штобы денег, а… по жизни должон.
Галя молчала. Потом отвернулась к стене.
— Долги всякия быват, — ответила она негромко. — Токма есть такие, што человека под землю тянуть.
Антип ничего не сказал. Только дыхание его стало тяжелее.
Утром он встал рано. Солнце еще только краешком выглядывало из-за леса. Антип возился во дворе — починил забор, вычистил стойло, напоил корову, будто нарочно занимал руки, чтобы не думать о братьях. К своей хате он не пошел.
Но к полудню Ефим и Василий сами вошли во двор без спросу — тяжелые, хмурые, будто им весь мир был должен, а не только Антип. Ефим огляделся, прищурился.
— Ну што, братка, — сказал он, — обжилси ужо? От семьи своей убег, што ль? На бабу выменял?
Антип выпрямился, вытер руки о штаны и понял вдруг ясно: не уйдут они просто так. И покоя от них не будет — ни здесь, ни где бы то ни было.
Продолжение в среду
Татьяна Алимова