Потом разворачивается смешное

Потом разворачивается смешное

Ты выходишь из утренней медитации — вся ещё внутри тишины, будто обмотанная невидимым коконом, — и сосед, загорелый пожилой европеец в шортах цвета выцветшего неба, с искренним любопытством спрашивает: «So, now it's swimming time?» (Время плавать?)

И ты улыбаешься — не потому, что надо, а потому что внутри что-то смягчается. Все они знают, что ты не разговариваешь. Знают уже несколько дней. И они не ломают тебя об это. Не подшучивают. Не делают вид, что тебя нет, что ничего не происходит. Они уважают твоё пространство — но при этом замечают всё, что ты делаешь. Каждую твою медитацию, каждый заплыв, каждый шаг. Как будто твоё молчание не делает тебя невидимой. Наоборот. Оно делает тебя… ясной. Как стекло, через которое можно увидеть что-то настоящее.

Потом разворачивается ходьба

Идешь медленно, так медленно, что земля под стопой перестаёт быть просто землёй — становится конкретной: песчинка, камушек, тёплый участок, бугорок, холодный, мокрый. Чувствуешь, как нога переносит вес, как пальцы расправляются, колено разгибается. И осознаешь, что ничего не надо успевать, надо просто быть. И в этом «быть» помещается всё: и утренний рассвет, и метта, которую ты шепчешь внутри, как тёплую ткань, которую накидываешь на сердце, и вечерний закат.

Особенно закат. Он разворачивается медленно, будто небо что-то вспоминает вместе с тобой. Цвета сгущаются, потом размягчаются, потом почти растворяются. И каждый раз, когда солнце уходит, ты ловишь себя на детском ощущении восторга, упоения красотой. И хочешь удержать этот закат в памяти, но он разворачивается и сворачивается. Не спрашивает разрешения, не ждет аплодисментов. Он просто есть – а потом его нет. И в этом вся нежность мира.

А потом разворачивается еда

Каждый вечер на закат ты идешь ужинать с подругой. Молча. В маленький ресторанчик на берегу. И эти индийские запахи кружат голову: топленое масло с куркумой, кардамон, который щекочет где-то в носоглотке, сладкий чай с молоком, густой, как воспоминание о детстве. Иногда — дым от тандыра, древесный, тёплый, обволакивающий.

Вы садитесь рядом — не напротив, а именно рядом, плечом к плечу, как два человека в одной лодке. И молчите. И это молчание не пустое. Оно тёплое и густое, как дал в глиняной миске. Оно питает. Что-то глубоко внутри. Её присутствие рядом. Твоё присутствие рядом. Вы вместе, по-настоящему.

Ты показываешь пальцем — на картинку, на чужую тарелку, на что-то, что выглядит как обещание тепла. И официант кивает. И улыбается. И в этом кивке столько человечности, что хочется плакать. Потому что никто не требует от тебя слов. Никто не ждёт объяснений. Никаких вопросов. Тебе не надо быть «нормальной», вписываться в ожидания. Тебе нужно просто показать пальцем. И это неожиданно трогательно. Как будто ты учишься говорить заново — не языком, а телом, жестом, взглядом.

Приносят тарелку. Палак панир, томлённый до шелковистости, кусочки сыра, которые просто тают на языке. Ты берёшь ложку — и первый кусок почти обжигает язык, но ты не отстраняешься. Ты просто чувствуешь: вот острота, вот маслянистость, вот что-то вяжущее на нёбе. Специи раскрываются слоями, как книга, которую очень медленно перелистываешь.

И, конечно, лепёшка — гарлик нан — чуть обугленный по краям, ты каждый день обещаешь больше не есть лепешки, но все равно заказываешь, отрываешь кусочек и макаешь в карри, потому что не можешь остановиться. Ты чувствуешь текстуру, чувствуешь тепло, чувствуешь заботу, которая была вложена в эту еду кем-то, кого ты никогда не увидишь