Во время разговора с Марком Лариса закрывала лицо руками не только для того, чтобы скрыть гримасу крайнего удивления. Она сжимала ладонями губы, чтобы не вырвался смех. Настоящий, громкий, истерический хохот. Мысль, острая и ядовитая, крутилась в голове: «Неужели к старости даже самые циничные доктора становятся такими наивными?»
Его слова — этот жалобный, сдавленный плач о несчастливой жизни, о сломанной судьбе, о манипуляциях — не накрыли её волной жалости и раскаяния. Она испытала прилив чувств, это так, но прилив такого дикого, абсурдного веселья, что удержаться от смеха было почти невозможно.
А может, он всегда был таким простодушным?
Может, она просто не замечала этого за его профессиональной сдержанностью и белыми халатами? Несколько раз у неё уже готовы были сорваться с языка слова: «Марк, ты в своём уме? С тобой, правда, всё в порядке?» Но она успевала прикрыть лицо и сделать глубокий вдох, будто готовясь нырнуть под воду.
Больше всего её зацепила, конечно, эта жалоба, произнесённая с такой обидой: «Никто не спрашивал, счастлив ли я».
«Милый мой, — пронеслось у неё в голове с ледяной ясностью. — Ты же в школе по литературе был отличником. Ты должен помнить. Как часто Домна Пантелеевна из «Женитьбы Бальзаминова» спрашивала об этом Мишу? Каждое утро? По воскресеньям? В церковные праздники? Каждое Рождество и Пасху? Или вообще никогда?»
При всей твоей талантливой уникальности, Марк, ты был одним из многих
В твоей параллели училось пять классов по тридцать пять человек. Сто семьдесят пять мальчишек. Половина из них — симпатичные. Но удача улыбнулась именно тебе. В тебя влюбилась дочь директора крупнейшего подмосковного завода. И её отец вытащил тебя в люди. Вытянул, как репку, из твоей тюменской грязи и поставил на чистый, твёрдый паркет московской жизни.
И не из-за любви к тебе, Марк. Папа любил меня. А тебя он… принял. Как мой выбор. Как условие моего счастья. И после всего этого ты имеешь наглость хныкать о том, что недостаточно счастлив? Ты точно в здравом рассудке?
Это был негласный контракт. Ты обязуешься делать счастливой меня. Мой отец обязуется построить тебе карьеру. Всё. Слово «счастье» в этом договоре относилось исключительно ко мне, Ларисе.
«Я всегда делала только то, что делало счастливой меня, — чётко сформулировала она для себя, слушая его тираду. — Я хочу жить в столице. Среди огней, магазинов, вернисажей, премьер в театрах. Я буду жить здесь. И ни в какую тьмутаракань с сортиром во дворе и одним магазином «У Люды» я не поеду. Просто потому, что не хочу. И имею на это полное право.
И детей я не хотела. Окончательно поняла это, глядя тогда на твою Таню — уставшую, запущенную, толстую после родов, в нелепом халате, пахнущую пелёнками. Я не рожала не из-за слабого здоровья, как все думали. А потому, что не хотела. И точка».
Язвительная мысль продолжала пролет:
«Нет, конечно, я должна была подумать о твоём счастье в первую очередь. Посадить в машину тебя, твою деревенскую подружку с ребёнком и привезти в Москву к папе. „Вот, пап, смотри, какой у меня щедрый муж! У него есть сын от другой женщины, давай поможем им всем!“
Вы бы впятером — ты, она, ребёнок и твои родители — поселились в нашей сталинке в полтораста метров. А мы с папой как-нибудь втиснулись бы в вашу тридцатиметровую хрущёвку. Главное — чтобы ты был счастлив».
Эта картина была настолько нелепой, что смех снова подкатил к горлу, но она проглотила его
«Даже сейчас, Марк, на самой вершине, куда тебя вознёс папин начальный толчок и твои собственные, бесспорно, таланты, даже сейчас ты — всего лишь один из многих. Один из успешных, уважаемых, но — один из. Ты несчастлив из-за роли «пупсика»? Из-за того, что я подбираю тебе галстук к рубашке? Серьёзно? Ты хочешь поговорить о счастье?»
В памяти всплыло лицо соседа с верхнего этажа, почтенного профессора, недавно овдовевшего. Он при встрече в лифте раскланивался с ней с таким явным, нескрываемым интересом, задерживая взгляд. Он уже соскучился по женскому вниманию, по заботе, по уюту.
«Понимаешь, о чём я, Марк?»
Чтобы не расхохотаться ему в лицо, не сорваться в тот самый демонический хохот, который рвался из груди, Лариса медленно поднялась. Лицо её было маской спокойствия и скорбной усталости.
— Мне нужно… мне нужно умыться. Прости, — тихо сказала она надломленным голосом.
И не спеша пошла в ванную. План созрел мгновенно, чёткий и ясный, как математическая формула. Пока её ноги мерно отбивали шаги по паркету, мозг выдавал готовое решение: меняем карту. Меняем уставшего, ноющего доктора с его внебрачным сыном и комплексом вины на симпатичного, одинокого профессора с хорошей пенсией и тихой, предсказуемой жизнью.
Она закрыла дверь ванной комнаты, села на край ванны и прислушалась. В доме была тишина. Марк, наверное, сидел за кухонным столом, обхватив голову руками, погружённый в своё великое горе. Пока еще он не ломился в дверь ванной комнаты.
Уголки её губ сами собой потянулись вверх. Лариса встала, подошла к зеркалу. Поправила волосы. «Ты думал раздавить меня тяжестью своих обвинений, Марк? — мысленно обратилась она к сидящему на кухне мужу. — Ты только что сам вручил мне все козыри. Ты показал, что слаб. У тебя за эти годы сложился комплекс вины, мой дорогой. Я начинаю новую игру по своим правилам».
Она спустила таблетки в унитаз и открыла кран. Пусть подумает, что она там, за дверью, рыдает. Ей нужно закончить победой первый раунд.
Лариса вздохнула, и этот вздох был глубоким, но не тяжёлым. Он был вздохом человека, только что сбросившего тяжёлую, неудобную ношу, которую пытались взвалить ему на плечи. Теперь, когда карты мужа были полностью открыты, она потеряла к нему интерес и готова была снова начать все сначала, но уже с другим мужчиной. Правила в новой партии по - прежнему устанавливала она. Играем, Марк?
Чья логика Вам ближе – Марка или Ларисы? Напишите комментарий!
Начало истории Ларисы: