Я стояла у окна и смотрела, как Катя уходит на работу. Декабрь. Метель. Она даже шарф не завязала нормально – болтается, как тряпка. Сколько раз говорила: простудишься, потом лечи тебя.
Дверь хлопнула. Я осталась одна в квартире, которую знаю наизусть. Сорок лет здесь. Сначала с Виктором, потом без него. Теперь вот с Денисом и его женой.
Два года они живут со мной. Два года я пытаюсь понять, что он в ней нашёл.
***
– Мам, – Денис позвонил после обеда. – Катя заболела. На работе отпустили. Ты можешь ей бульон сварить? Куриный. Она совсем никакая.
– А сама она что, не может?
Пауза.
– Мам. У неё температура тридцать восемь.
– Ладно. Сварю.
Я повесила трубку и почувствовала раздражение. Раздражение на невестку, которая умудрилась заболеть в самый неподходящий момент. На сына, который просит за неё. На себя – потому что согласилась.
Бульон. Куриный. Виктор тоже любил, когда болел. Я варила ему – с морковкой, с укропом, с этой идеальной прозрачностью, которой научилась не сразу.
Рецепт был в книге. В той самой книге, которую мне отдала свекровь. Нина Сергеевна. Перед самой смертью. Протянула и сказала: «Держи. Тебе пригодится».
Странный подарок от женщины, которая меня ненавидела.
Книга стояла на верхней полке. Толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, страницы жёлтые от времени. Я редко её открывала. Рецепты давно в голове. А залезть в интернет проще.
Но сегодня мне захотелось именно её. Не знаю почему.
Я достала книгу, и пальцы сами нашли нужную страницу. Бульон. Курица, вода, соль. Морковь, лук, корень петрушки. Лавровый лист – в конце, иначе горчит.
Между страницами что-то было.
Сложенный листок. Бумага в клетку, пожелтевшая по краям.
Я развернула.
И узнала свой почерк.
***
«Витя.
Я больше не могу. Твоя мать меня уничтожает. Каждый день. Каждым словом. Каждым взглядом.
Сегодня она сказала, что я не умею варить борщ. Что её сын голодает. Что она не понимает, зачем ты на мне женился.
Я плакала в ванной час. Ты не заметил.
Я не знаю, как жить дальше. Не знаю, как терпеть её ещё год, пять, десять. Не знаю, как не сойти с ума.
Ты говоришь – потерпи, она старая, она скоро. Но она не старая. Ей пятьдесят четыре. Она переживёт нас всех.
Я люблю тебя. Но я ненавижу её. И иногда я ненавижу себя за то, что терплю.
Твоя Зина.
Январь 1985»
***
Руки дрожали.
Больше сорока лет. Этому письму – больше сорока лет.
Я села на табуретку. Книга упала на пол, раскрылась. Я смотрела на свой почерк – крупный, с наклоном вправо, как учили в школе.
Это написала я. Давно. Когда была другим человеком.
И я это забыла.
Как можно забыть такую боль?
***
Нина Сергеевна.
Я закрыла глаза, и она возникла. Прямая спина. Поджатые губы. Руки, сложенные на груди.
«Зина, щи пересолены. Ты что, не пробуешь, когда варишь?»
«Зина, пол грязный. Ты вообще убираешь?»
«Зина, Витя похудел. Ты его не кормишь?»
Каждый день. Пятнадцать лет. До самой её смерти.
Виктор не заступался. Говорил – это же мать, что я ей скажу. Говорил – потерпи, она не со зла. Говорил – ты преувеличиваешь.
Я терпела. Сжимала кулаки под столом. Уходила на кухню плакать. Писала письма, которые никогда не отдавала.
Это письмо я тоже не отдала. Спрятала в её книгу – она всегда лежала на кухне, я готовила по ней каждый день. И забыла.
Или думала, что забыла.
***
Катя вернулась через час после звонка Дениса. Я слышала, как она возится в прихожей. Как снимает пальто. Как кашляет – глухо, с хрипами.
Заглянула на кухню.
– Зинаида Павловна, я пойду лягу. Извините, что не помогу с ужином.
Я смотрела на неё. Бледная. Глаза красные. Волосы собраны в хвост, небрежно.
– Иди, – сказала я. – Ляг.
Она ушла. Тихо, как всегда. Без споров, без лишних слов. Молча.
Как я когда-то.
***
Я снова взяла письмо.
«Твоя мать меня уничтожает».
А что бы Катя написала?
«Ваша мать меня уничтожает»?
Я встала. Подошла к окну. За стеклом – метель, декабрь, ранние сумерки.
Вчера я сказала Кате, что она неправильно моет посуду. Что остаются разводы. Что если не умеет – пусть не берётся.
Позавчера – что суп пересолен.
На прошлой неделе – что она слишком много времени проводит на работе и забыла, как ухаживать за мужем.
Я говорила это голосом Нины Сергеевны. Её словами. Её интонацией.
Я стала ею.
Той женщиной, которую ненавидела сорок лет.
***
Денис пришёл в семь. Усталый, замёрзший. Сразу – к Кате.
Я сидела на кухне. Книга лежала на столе, закрытая. Письмо – рядом.
– Мам? – он заглянул через полчаса. – Ты в порядке?
– Да. Бульон на плите.
Он налил тарелку, понёс жене. Вернулся.
– Спасибо. Она говорит – вкусно.
Я кивнула.
Денис сел напротив. Посмотрел на меня. На книгу. На письмо.
– Что это?
– Старое письмо. Моё. Нашла в книге.
– Можно?
Я протянула ему листок.
Он читал долго. Потом поднял глаза.
– Мам. Это когда?
– Восемьдесят пятый. Мне было двадцать два.
– Бабушка Нина?
– Да.
Он молчал. Я видела, как он думает. Как складывает в голове – меня тогда и меня сейчас.
– Мам, – сказал он наконец. – Я не знал.
– Никто не знал. Я сама забыла.
– Но ты и Катя...
Я подняла руку. Остановила его.
– Знаю. Я знаю.
***
Бульон остывал на плите.
Я налила тарелку. Взяла ложку. Достала из шкафа плед – тот, тёплый, которым укрывала Виктора, когда он болел.
Пошла в их комнату.
Катя лежала на кровати. Глаза закрыты, но не спит – я видела по дыханию.
– Катя.
Она открыла глаза. Приподнялась на локте.
Я поставила тарелку на тумбочку. Накинула плед ей на плечи.
– Поешь. Остынет.
– Спасибо, – тихо сказала она.
Я села на край кровати. Руки лежали на коленях – разжатые, спокойные.
– Я должна тебе кое-что сказать.
Она следила за мной. Настороженно. Привыкла ждать упрёка.
– Я была такой же невесткой. Сорок лет назад. Моя свекровь меня ненавидела. Или мне так казалось. Я терпела пятнадцать лет. Плакала каждый день. Думала – сбегу.
Катя молчала. Тарелка стояла нетронутой.
– А потом она умерла. И я решила, что всё прошло. Что я свободна. Что я никогда не стану такой, как она.
Я замолчала. Набрала воздуха.
– Но я стала. Именно такой. И сегодня нашла письмо, которое написала сорок лет назад. И поняла – ты могла бы написать такое же. Обо мне.
Катя открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Зинаида Павловна...
– Подожди. Дай договорю.
Она была передо мной. Эта девочка, которую мой сын любит. Которую я мучила два года, потому что не понимала – или не хотела понимать.
– Знаешь, что самое страшное? Моя свекровь оставила это письмо в книге. Специально. Она знала, что я когда-нибудь найду. Может, хотела, чтобы я поняла. Может, это было её извинение. Я не знаю.
Голос дрогнул. Я прижала ладонь к груди.
– Но я не хочу ждать своей смерти, чтобы ты простила меня. Не хочу, чтобы ты искала моё письмо в какой-нибудь книге через сорок лет.
Глаза защипало. Я давно не плакала. При невестке – вообще никогда.
– Прости меня, Катя. Я была несправедлива. Ты хорошая жена моему сыну. И я больше не буду...
Я не договорила.
Катя протянула руку. Накрыла мою.
Тёплая. Маленькая.
– Я понимаю, – сказала она. – Вы не нарочно.
– Нарочно. Я делала это нарочно. Просто не понимала.
Она чуть сжала мои пальцы.
– Теперь понимаете.
***
Мы сидели молча. За окном темнело. Метель стихала.
Катя взяла ложку. Попробовала бульон.
– Вкусно. – Катя кивнула. – Правда вкусно.
Я улыбнулась. Без привычной горечи.
– Рецепт из книги. От свекрови.
– Той самой?
– Той самой.
Катя попробовала ещё.
– Может, она была не такая плохая. Раз оставила вам это письмо.
Я подумала о Нине Сергеевне. О её поджатых губах. О её руках, сложенных на груди. О пятнадцати годах молчаливой войны.
– Может. Или она просто знала, что я повторю её ошибки. И хотела, чтобы я остановилась.
– И вы остановились.
– Да. Сегодня – остановилась.
***
Денис заглянул в комнату.
– Всё хорошо?
Катя кивнула. Я тоже.
Он посмотрел на нас – на мою руку в её руке, на плед, на тарелку с бульоном – и улыбнулся. Чуть-чуть. С облегчением.
– Я на кухню. Разогрею себе.
И ушёл.
Катя повернулась ко мне.
– Зинаида Павловна.
– Да?
– Можно – просто Зина?
Я моргнула. В горле стало легче. Узел, который затягивала всю жизнь, ослаб.
– Можно, – сказала я. – Зина. Просто Зина.
***
Той ночью я долго не могла уснуть.
Достала письмо. Перечитала.
«Я люблю тебя. Но я ненавижу её. И иногда я ненавижу себя за то, что терплю».
Я ненавидела Нину Сергеевну. Пятнадцать лет ненавидела. Потом она умерла, и я думала – всё, свободна. Можно жить.
Но ненависть никуда не делась. Она осталась внутри. Ждала. И когда появилась Катя – выплеснулась на неё.
Свекровь мучила меня – я мучила невестку. И если бы не письмо – Катя однажды мучила бы свою невестку. И так бесконечно. Поколение за поколением. Боль, которая передаётся вместе с книгами рецептов.
Но сегодня я это прервала. Одним разговором и одним словом «прости».
Нина Сергеевна, подумала я. Если ты это видишь – спасибо. За письмо. За книгу. За шанс.
Я сложила листок. Положила обратно между страниц.
Пусть лежит.
Напоминание.
***
Утром Катя вышла на кухню.
– Доброе утро, – сказала она. – Зина.
Я обернулась от плиты.
– Доброе. Как температура?
– Меньше. Тридцать семь.
– Хорошо. Садись, позавтракаем.
Она села. Я поставила перед ней чашку чая. Тарелку с кашей.
– Я добавила изюм, – сказала я. – Ты же любишь с изюмом?
Катя замерла. Посмотрела на меня.
– Откуда вы знаете?
– Заметила. Ты всегда сначала изюм выбираешь.
Она улыбнулась. Едва заметно, неуверенно.
– Да. Люблю.
Я села напротив. Налила себе чая.
За окном вставало солнце. Метель закончилась. Снег лежал ровный, белый, нетронутый.
– Зина, – сказала Катя. – Спасибо.
– За что?
– За вчера. За бульон. За разговор.
Я покачала головой.
– Это тебе спасибо. За то, что терпела. За то, что осталась.
Она отпила чай. Посмотрела в окно.
– Я не потому осталась, что терпела. Я осталась, потому что Денис вас любит. И я надеялась – вы когда-нибудь увидите.
– Увидела, – сказала я. – Целая жизнь понадобилась, но увидела.
***
Книга рецептов снова стояла на полке. На том же месте. Письмо – внутри.
Иногда я доставала её. Открывала. Смотрела на пожелтевшую бумагу, на свой почерк.
И напоминала себе: не повторять.
Катя выздоровела через неделю. Вернулась на работу. Но теперь, когда приходила домой – заглядывала на кухню. Спрашивала: «Помочь?»
Я говорила: «Не надо, отдыхай».
И это была правда, а не упрёк.
***
Как-то вечером Денис сказал:
– Мам, вы с Катей... что произошло?
Я усмехнулась.
– Ничего особенного. Просто поговорили.
– Вы никогда раньше так не разговаривали.
– Знаю. Пора было начать.
Он обнял меня. Крепко, как в детстве.
– Спасибо, мам.
– Не за что, сынок. Это я должна была сделать давно.
***
Через месяц я позвала Катю на кухню.
– Хочу показать кое-что.
Она подошла. Я открыла книгу рецептов. Достала письмо.
– Прочитай.
Катя читала долго. Потом подняла глаза – в них стояли слёзы.
– Это вы писали?
– Да. Сорок лет назад.
– Бедная, – прошептала она. – Вы были такая молодая.
Я кивнула.
– Была. И думала, что никогда не забуду эту боль. Но забыла. И причинила такую же – тебе.
Катя положила письмо на стол.
– Теперь не причините.
– Не причиню, – согласилась я. – Обещаю.
Она обняла меня. Я не ожидала – стояла, не зная, куда деть руки.
– Знаете, – сказала она мне в плечо. – Я рада, что вы нашли это письмо.
– Я тоже, – ответила я. – Я тоже.
***
Нина Сергеевна знала.
Теперь я была в этом уверена. Она нашла письмо – может, случайно, может, специально искала. Прочитала. Поняла, что я думала о ней все эти годы.
И оставила его в книге.
Может, не смогла извиниться словами. Ждала, что я найду сама. Или хотела, чтобы я увидела себя со стороны – когда стану такой же.
А может, это было её последнее «прости».
Я никогда не узнаю наверняка.
Но я выбрала верить в прощение. Даже посмертное. Даже через письмо, спрятанное в книге рецептов.
***
Весна пришла рано в тот год.
Я стояла у окна и смотрела, как тает снег. Как пробиваются первые ростки из земли.
Катя вошла на кухню.
– Зина, я пирог испекла. Попробуешь?
Я повернулась. Улыбнулась.
– Конечно.
Она поставила тарелку на стол. Абрикосовый. С корицей.
– Рецепт из интернета, – сказала она. – Но можем записать в книгу. Если хотите.
Я посмотрела на неё. На эту девочку, которая два года терпела мои придирки – и осталась, и простила.
– Давай, – сказала я. – Запишем.
Достала книгу с полки. Открыла на чистой странице.
Катя диктовала. Я записывала. Мой почерк – крупный, с наклоном вправо. Рядом с рецептами Нины Сергеевны.
Два поколения женщин. Два почерка. Когда-нибудь Катя добавит свой – и станет три.
– Готово, – сказала я.
Катя заглянула через плечо. Прочитала.
– Красиво. Спасибо.
Я закрыла книгу. Поставила обратно на полку.
Письмо лежало внутри. Напоминание: боль можно прервать, а «прости» сказать никогда не поздно.
Я была такой невесткой. Сорок лет назад.
Сегодня я – другая свекровь.