Я стояла в коридоре и смотрела, как самый родной человек превращается в фурию. Она швыряла мои вещи, топтала их, а потом резко сникала, превращаясь в немощную старуху. Я знала: если останусь сейчас, то навсегда превращусь в ее сиделку и тень. Но цена свободы оказалась слишком высокой — предательство, которое мне не хотели прощать.
***
— Ты никуда не пойдешь! Слышишь меня? Только через мой труп!
Мама стояла в дверном проеме, раскинув руки, как распятая птица. Халат распахнулся, лицо пошло красными пятнами.
— Мам, отойди. Я все решила, — я старалась говорить спокойно, но голос дрожал. Руки тряслись, пока я запихивала свитера в старую спортивную сумку.
— Решила она! Сопля зеленая! Ты посмотри на нее! — она подскочила к кровати и выхватила у меня стопку джинсов. — Кто тебе позволил решать? Тебе двадцать два года, ты жизни не нюхала!
— Отдай! — я дернула джинсы на себя.
Ткань затрещала. Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, перетягивая несчастные штаны, как канат.
— К нему собралась? К этому голодранцу своему? К Глебушке? — мама выплюнула это имя так, словно раскусила гнилой орех. — Да он же тебе жизнь сломает! Ни квартиры, ни машины, ни рожи, ни кожи!
— Я люблю его, мама! Не смей так говорить! Глеб работает, он старается!
— Грузчиком он работает! Или кто он там? Курьер? Ох, Полина, какая же ты дура... Вся в отца. Тот тоже был романтик хренов. И где он теперь? С молодухой на югах пузо греет, а я тут одна загибаюсь!
Это был запрещенный прием. Отец ушел три года назад, и с тех пор каждый мой промах, каждая четверка в зачетке, каждая невымытая тарелка приравнивались к его «предательству».
— Не приплетай папу! Он ушел, потому что ты его запилила! Ты любого достанешь!
В комнате повисла тишина. Звенящая, страшная. Мама медленно разжала пальцы. Джинсы упали на пол. Она схватилась за левую сторону груди и грузно, театрально оселa на пуфик.
— Вот, значит, как... Запилила... Я, значит, монстр... Я жизнь на вас положила... Ночей не спала... А ты...
Она начала задыхаться. Картинно, со всхлипами. Я знала этот спектакль наизусть. Сейчас она попросит корвалол, потом тонометр, потом скажет, что видит белый свет.
— Мам, хватит. Я вызвала такси. Оно будет через пять минут.
— Уезжай! — вдруг заорала она, мгновенно забыв про «сердечный приступ». — Вали! Но учти: переступишь порог — назад не пущу! Замки сменю! Знать тебя не хочу! Сдохну тут одна, и пусть меня соседи по запаху найдут!
Я молча застегнула молнию на сумке. Сердце колотилось где-то в горле. Мне было страшно. Мне было жалко её. Но я понимала: сейчас или никогда.
— Я буду звонить, мам. И приезжать буду.
— Не нужны мне твои подачки!
Я вышла в прихожую. Обувалась, не попадая ногой в кроссовок из-за слез. Мама не вышла провожать. Из комнаты доносился лишь громкий, надрывный плач, переходящий в вой.
Я захлопнула дверь, отрезая этот звук.
***
Глеб ждал у подъезда. Увидев меня с огромной сумкой и красным лицом, он бросил сигарету и кинулся навстречу.
— Полька... Ну ты чего? Опять?
Он перехватил сумку, обнял меня одной рукой. От его куртки пахло дешевым табаком и бензином — он подрабатывал в автосервисе. Этот запах казался мне самым родным и надежным.
— Все, Глеб. Я ушла. Насовсем.
— Ну и правильно. Давно пора. Сколько можно терпеть? Садись в машину.
Мы ехали молча. Я смотрела на мелькающие огни города и чувствовала странную пустоту. Вроде бы свобода, а на душе — будто кошки насрали.
Квартиру Глеб снял на окраине. «Бабушкин вариант» — так это называлось. На деле это была конура на первом этаже с решетками на окнах и запахом старости, который не выветривался годами.
— Вот, — гордо сказал Глеб, включая свет. Лампочка тускло мигнула. — Зато свое. Отдельное. Хозяйка — золото, появляется раз в месяц за деньгами.
Я огляделась. Обои отходили от стен, линолеум был протёрт до дыр. Диван, казалось, помнил еще времена Хрущева.
— Уютно, — соврала я, чтобы не обидеть его.
— Мы тут все переделаем, Поль! Я зарплату получу, обои купим. Шторки повесишь. Заживем!
Первая ночь прошла кошмарно. Диван скрипел при каждом движении. За стеной кто-то пьяно орал песни группы «Лесоповал», а сверху, кажется, катали чугунные шары.
— Привыкнем, — шептал Глеб, гладя меня по голове. — Главное, что мы вместе. Никто не пилит, никто мозг не выносит.
Утром он ушел на работу, а я осталась одна. Разбирала вещи и ревела. В маминой квартире, при всем её ужасном характере, было чисто, светло и пахло пирогами. Здесь пахло сыростью.
Я достала телефон. Десять пропущенных от «Мама». И три сообщения.
«У меня давление 200»
«Скорая не едет»
«Ты добилась своего, я умираю»
Я знала, что это манипуляция. Но рука сама потянулась к кнопке вызова. Я сбросила. Нельзя. Если сейчас отвечу — всё было зря. Я просто стану игрушкой на ниточке.
— Прости, мам, — прошептала я в пустоту чужой квартиры. — Но я хочу жить.
***
Прошла неделя. Мы с Глебом учились жить вместе. Оказалось, что романтика встреч и быт — разные вещи.
— Поль, а где ужин? — спросил Глеб, вернувшись со смены уставший и грязный.
— Я не успела, у меня курсовая. Свари пельмени.
— Пельмени? Опять? Я третий день их ем. Ты же дома сидишь.
— Я не сижу, я учусь! Я на очном, если ты забыл!
— Твоя мама, кстати, готовила вкусно, — буркнул он.
— Вот и иди к моей маме! — вспылила я.
Мы поругались. Первый раз по-крупному. Глеб ушел курить на улицу, хлопнув дверью.
Я сидела на кухне и смотрела на таракана, ползущего по стене. «Зачем я это сделала? — думала я. — Жила бы сейчас в тепле, сытая...»
Телефон молчал уже три дня. Мама сменила тактику. После шквала угроз наступила тишина. И эта тишина пугала меня больше, чем крики.
— Ты звонила ей? — спросил Глеб, вернувшись. Он уже остыл и принес шоколадку.
— Нет. Боюсь.
— Зря. Позвони. Она же мать.
Я набрала номер. Гудки шли долго. Потом трубку сняли.
— Алло? — голос мамы был слабый, еле слышный. Будто она говорила с того света.
— Мам, привет. Как ты?
— А, это ты... — пауза. Тяжелый вздох. — Жива пока. Удивительно, правда?
— Мам, прекрати. Я просто узнать, как здоровье.
— Какое здоровье может быть у брошенной матери? Соседка, тетя Валя, заходила, хлеба принесла. А то ведь встать не могу, ноги отказали.
— Ты врача вызывала?
— Зачем? Чтобы они констатировали смерть от одиночества? У них такого диагноза нет.
— Я приеду в субботу.
— Не надо. Зачем тебе старая развалина? У тебя же любовь. Развлекайся.
Она бросила трубку. Я почувствовала, как чувство вины сжимает горло ледяными пальцами.
— Ну что? — спросил Глеб.
— Плохо ей. Надо ехать.
— Поехали вместе. Я продукты куплю.
— Нет, Глеб. Тебя она сейчас видеть не захочет. Ты для неё — главный враг. Вор, который украл дочь.
***
В субботу я стояла перед родной дверью. Ключ не поворачивался — мама, как и обещала, сменила личинку замка. Или закрылась на задвижку.
Я позвонила.
Дверь открылась не сразу. Мама была в старом халате, волосы нечесаные, под глазами круги. В квартире пахло лекарствами так сильно, что щипало глаза.
— Пришла? — сухо спросила она, не отходя от порога. — Чего надо? Денег? У меня нет. Пенсию задержали.
— Мам, я просто проведать. Я торт купила. «Прагу», твой любимый.
Она посмотрела на коробку с тортом, потом на меня.
— Проходи. Только не разувайся, я полы три дня не мыла. Сил нет.
Мы сидели на кухне. Чайник свистел, но мама не шевелилась. Я сама налила чай, отрезала кусок торта.
— Ешь, — подвинула ей тарелку.
— Не лезет. Кусок в горло не идет, как вспомню, что ты с этим... в клоповнике живешь.
— У нас нормальная квартира, мам. Чистая.
— Ага, рассказывай. Тетя Валя видела твоего Глеба на днях. Говорит, шел с какой-то девицей под ручку.
У меня внутри всё похолодело.
— Не ври. Он работает целыми днями.
— Ну-ну. Блажен, кто верует. Отец твой тоже «работал». А потом выяснилось, что «работу» звали Светочкой и ей было двадцать лет.
— Хватит! Я не за этим пришла!
— А зачем? Совесть очистить? Галочку поставить? «Навестила мать»? Ну, навестила. Довольна? Видишь, до чего довела?
Она задрала рукав халата. На руке был свежий синяк.
— Откуда это?
— Упала. Голова закружилась в ванной. Хорошо, не убилась. Лежала час на холодном кафеле, звала на помощь. А кто придет? Дочь-то умотала хвостом крутить.
Я знала, что она сгущает краски. Но синяк был настоящий.
— Мам, давай я тебе продукты закажу с доставкой? Чтобы ты тяжести не таскала.
— Не нужны мне твои подачки! Мне дочь нужна! Рядом! Чтобы стакан воды подала!
— Я не могу вернуться, мам. Я не могу жить в этом аду, где каждый день скандалы.
— Ад? Ах, это ад?! Я тебя вырастила, выкормила, ночей не спала, а теперь это ад?!
Она вскочила, опрокинув чашку. Горячий чай разлился по столу.
— Вон! Пошла вон отсюда! Неблагодарная дрянь! Чтоб ноги твоей тут не было!
Я выбежала из подъезда, глотая слезы. Меня трясло.
***
Домой я возвращалась пешком, чтобы успокоиться. На улице начинался ноябрьский дождь со снегом. Мерзкая погода, под стать моему настроению.
Около нашего съемного дома, у мусорных баков, что-то жалобно пищало.
Я остановилась. Включила фонарик на телефоне.
В размокшей картонной коробке сидел котенок. Не маленький пушистый комочек, а подросток-доходяга. Грязный, одно ухо рваное, шерсть свалялась сосульками. Он дрожал так сильно, что коробка вибрировала.
— Эй, ты чего тут? — спросила я.
Кот поднял на меня глаза. Огромные, желтые, полные такой вселенской тоски, что у меня сердце сжалось. Он даже не мяукал, просто открывал рот.
— Потерялся? Или выкинули?
Я не могла его оставить. Просто физически не могла.
Подхватила его на руки. Он был ледяной и невесомый, одни кости. Кот тут же вцепился когтями в мою куртку и затих, уткнувшись мокрым носом мне в шею.
Глеб встретил меня в дверях.
— Ты где ходишь? Я уже волноваться начал... Ого. Это что за чучело?
— Глеб, он умирал. Я не могла пройти мимо.
— Поль, ты нормальная? У нас съемная хата! Хозяйка узнает — выселит к чертям собачьим! И так денег в обрез, а тут еще ветеринар, корм...
— Мы его отмоем. Пристроим. Пожалуйста. На одну ночь.
Глеб вздохнул, посмотрел на кота, потом на меня.
— Ладно. Неси в ванную. Шампунь от блох у меня где-то был, остался от собаки родителей.
Мы мыли его час. Вода была черная. Кот терпел, не царапался, только смотрел на нас как на богов. Когда высушили феном, оказалось, что он дымчато-серый, с белой манишкой.
— Граф, — сказал Глеб, разглядывая его. — Смотри, как сидит. С достоинством. Граф, не иначе.
Граф сожрал две сосиски и уснул у меня в ногах.
Утром позвонила хозяйка квартиры.
— Полина, я завтра заеду за деньгами. И заодно проверю трубы, соседи жалуются на влажность.
Паника. Куда девать кота? Выкинуть на улицу я уже не могла.
— Глеб, что делать?
— Не знаю, Поль. Прятать в шкаф? Он орать будет.
И тут меня осенило.
— Я знаю, куда мы его денем.
***
Мы стояли у маминой двери. Я, Глеб (он держал переноску) и Граф внутри.
— Она нас убьет, — шепнул Глеб. — Это плохая идея.
— У нас нет выбора. Звони.
Мама открыла. Увидев Глеба, она хотела захлопнуть дверь, но я успела подставить ногу.
— Мам, подожди! Не кричи. У нас дело жизни и смерти.
— Что вам надо? Я полицию вызову! Явился, похититель!
— Галина Петровна, здравствуйте, — вежливо сказал Глеб. — Мы ненадолго. Нам помощь нужна.
— Помощь? От меня? От «монстра»? Идите к черту!
— Мам, пожалуйста. Мы нашли кота. Его девать некуда. Хозяйка выгонит. Возьми его на пару дней, пока мы передержку найдем. Ну пожалуйста! Ты же добрая!
Мама опешила. Она ожидала скандала, просьбы денег, чего угодно, но не кота.
— Какого еще кота? Вы с ума сошли? У меня давление! У меня аллергия на всё! У меня ковры!
Глеб молча поставил переноску на пол и открыл дверцу.
Граф вышел. Он потянулся, оглядел прихожую, посмотрел на маму своим фирменным взглядом мудрого старца и... подошел к ней. Потерся о её тапочек и тихо муркнул.
Мама замерла.
— Блохастый небось? — брезгливо спросила она, но ногу не убрала.
— Мы помыли. К ветеринару сводили, чистый он. Мам, ну два дня. Он тихий. Ест все подряд.
— Ой, не знаю... Обузу мне на шею вешаете. Сама еле хожу...
— Мам, он лечебный! — выпалила я. — Кошки давление снимают. Ложатся на больное место и лечат.
Мама хмыкнула.
— Давление, говоришь? Ну... Если только на пару дней. Пока вы там разбираетесь. Но кормить вы его будете! Денег у меня нет!
— Конечно! Вот корм, вот лоток. Спасибо, мамочка!
Мы сбежали быстрее, чем она успела передумать.
***
Прошла неделя. Я боялась звонить, думала, мама потребует забрать «животное». Но она молчала.
В среду я набрала сама.
— Привет, мам. Мы нашли вариант, куда кота пристроить. Завтра заедем, заберем.
Пауза.
— Куда заберете? — голос мамы звучал как-то странно. Не жалобно, а... воинственно.
— Ну, знакомые согласились взять.
— Какие еще знакомые? Знаю я ваших знакомых. Выкинут животину на мороз.
— Мам, так ты же сама просила...
— Мало ли что я просила! Граф привык уже. Он, кстати, умнее вас двоих вместе взятых. В туалет только в лоток. И спит у меня в ногах. Ноги, кстати, крутить перестало.
Я чуть телефон не выронила.
— Так ты его оставляешь?
— Пусть живет. Вдвоем веселее. Хоть живая душа в доме, раз дочь отреклась.
С тех пор наши разговоры изменились.
— Полька, купи Графу паштет, тот, с кроликом. Куриный он не жрет, гурман.
— Полька, мы с Графом сериал смотрели, он так внимательно слушает!
— Глебу твоему привет передай, рукастый он, оказывается, полку мне тогда поправил, пока я на кота смотрела.
Мама перестала «умирать» каждый день. У неё появился объект заботы. Кто-то, кем можно командовать, но кто не огрызается. Кто-то, кто зависит от неё полностью.
А через месяц случилось невероятное.
Мы приехали в гости (теперь нас пускали беспрепятственно, главное — привезти вкусняшки коту). Дверь открыла мама. Она была накрашена! Впервые за три года.
— Проходите, тише только. Граф спит. И... отец на кухне.
— Кто?! — мы с Глебом переглянулись.
На кухне сидел папа. Похудевший, постаревший, в какой-то нелепой рубашке. Он пил чай и виновато улыбался.
— Привет, дочь.
— Вернулся? — спросила я, садясь за стол.
— Вернулся, — вздохнул папа. — Не сложилось там... Да и понял я, что дурак старый. Простит ли мать только...
Мама вошла в кухню, держа на руках огромного, распушившегося Графа. Она выглядела как королева с горностаем.
— Простит, — сказала она, глядя на отца сверху вниз. — Куда ты денешься, старый пень. Только учти, Витя: в доме теперь новый хозяин.
Она почесала кота за ухом. Граф довольно зажмурился.
— И это не ты, — добавила она.
Папа поперхнулся чаем, но кивнул.
— Я понял, Галя. Я все понял.
Мы шли с Глебом к остановке. Шел снег, крупный, пушистый, скрывая грязь и серость дворов.
— А ведь это я придумала, — сказала я, прижимаясь к плечу Глеба. — Про кота.
— Ну да, конечно ты, — усмехнулся он. — Главное, что сработало. Слушай, а может, нам тоже кота завести? Или собаку?
— Нет уж! — рассмеялась я. — Нам пока и друг друга хватает.
— Это точно. Иди ко мне.
Он обнял меня прямо посреди заснеженной улицы. Я смотрела на окна маминой квартиры. Там горел теплый, желтый свет. И я знала, что там больше не пахнет корвалолом и одиночеством. Там пахнет кошачьим кормом и, кажется, прощением.
Как вы думаете, действительно ли животное может спасти брак или помирить враждующих родственников, или это просто временное перемирие, пока кот не нагадит в тапки?