«Зенит-ЕТ» оттягивал шею, как мельничный жернов. Егор поправил узкий, растрескавшийся от времени кожаный ремешок и поморщился. В эпоху, когда телефоны «вытягивали» картинку из полной темноты лучше, чем зеркалки десятилетней давности, таскать с собой килограмм железа и стекла казалось блажью.
— Хипстер ты, Егор, — беззлобно бросил Пашка, щёлкая затвором своей беззеркальной «Соньки». Серия кадров вылетела, как пулеметная очередь: вжик-вжик-вжик. — Зачем тебе этот мамонт? Плёнка стоит как космолёт, фокус ручной... Ты пока наведёшься, мы уже постареем.
— В этом и смысл, — пробормотал Егор, хотя сам уже жалел, что взял камеру.
Он достал её из шкафа впервые после похорон деда. Два года «Зенит» лежал в чехле, пахнущем чем-то кислым и пыльным, впитавшем запах дедовой квартиры — табака «Прима» и старых книг.
Компания выбралась на набережную ловить «золотой час». Главными моделями были Марина и её новый парень, Олег. Они смотрелись так, словно сошли с обложки глянца: он — высокий, уверенный, в расстёгнутом плаще, она — в шикарном платье с длинной, летящей юбкой. Олег что-то шептал ей на ухо, Марина запрокидывала голову и смеялась.
— Идеально! — крикнул Пашка, не отрываясь от экрана. — Ребята, огонь!
Егор поднёс видоискатель к глазу. Мир потемнел и сузился. У «Зенита» была особенность: он показывал лишь часть кадра, обрезая края, заставляя смотреть в самый центр. К тому же старая оптика и тусклое матовое стекло окрашивали всё в желтовато-бутылочный оттенок. Никакого приукрашивания, только суровая, чуть зернистая реальность.
Началась борьба с механикой. Чтобы добиться фокусировки, Егору пришлось выкрутить кольцо диафрагмы на максимум, впуская свет, иначе в видоискателе было не разобрать деталей. Старый объектив «Гелиос» вращался туго, с усилием. И нужно было вглядываться, долго, пристально, до рези в глазах ввинчиваться взглядом в лица, ловя тот момент, когда мутное пятно станет человеком.
Егор крутил кольцо. Лицо Олега выплывало из желтоватого тумана. Знаменитое «закрученное» боке советского объектива превратило фон в водоворот. Казалось, деревья и фонари за спиной пары сжимаются в воронку, в центре которой застряли эти двое.
И тут Егора кольнуло неприятное чувство. В этом тусклом «колодце» видоискателя, где не было слышно шума набережной и не видно тёплого сияния заката, сцена выглядела иначе. Егор перестал видеть общую картинку «влюбленной пары» и разглядел детали.
Олег не просто обнимал Марину. Его пальцы на её талии сминали ткань платья так сильно, что побелели костяшки. Это было не объятие, это был захват. Собственнический, жёсткий. Егор перевёл фокус на лицо. Улыбка Олега, такая обаятельная издалека, через старое стекло казалась восковой маской. Глаза оставались холодными, оценивающими. Он не любовался девушкой, он контролировал её реакцию на камеру.
А Марина... Через увеличивающую линзу Егор заметил, как дрожит уголок её губ. Она смеялась, но в её глазах он видел напряжение. Она не наслаждалась моментом — она старалась соответствовать.
Егор опустил камеру, моргнул. Перед ним стояли всё те же Марина и Олег. Красивые, в золотистом ореоле от солнечных лучей.
— Ты чего завис? — Олег подмигнул ему. — Плёнку жалеешь? Давай, сними нас для истории!
— Сейчас... — прохрипел Егор.
Он снова поднял камеру. Ему нужно было проверить. Щёлкнул кольцом предустановки диафрагмы, закрывая «дырку» до рабочего значения. Видоискатель стал ещё темнее, но картинка — резче и злее.
Стекло безжалостно отсекло обаяние Олега. Осталась только сухая геометрия тела. Наклон головы — доминирующий. Рука — подавляющая. Взгляд Марины — взгляд человека, который боится сделать лишнее движение.
«Господи, — подумал Егор, чувствуя холод в животе. — Да она же его боится».
Палец замер на кнопке спуска. Казалось, если он нажмет, то зафиксирует не любовь, а улику.
Затвор хлопнул громко, грубо, с лязгом, ударив зеркалом по корпусу. Совсем не похоже на деликатное стрекотание Пашкиной камеры...
***
— Деда, а зачем тебе эта лупа? Ты же и так всё видишь.
— Вижу, да не всё, — дед Андрей пыхнул папиросой, стряхивая пепел в банку из-под кофе. Красный фонарь в ванной делал его похожим на старого кузнеца. — Глаз, Егорка, он ленивый. Он мозг бережёт. Ты смотришь на человека и думаешь: «О, улыбается, значит рад». А мозг дорисовывает остальное, чтобы тебе спокойно было. А стекло... оно тупое. Оно не дорисовывает.
Дед поднёс лупу к свежему контактному отпечатку.
— Вот смотри. Свадьба Петровых. Весело?
Маленький Егор глянул в окуляр.
— Вроде весело. Шарики, гармонь...
— А ты на руки жениха посмотри. Видишь, как кулак сжал? А на шею невесты? Жила бьётся, напряжена, как струна. Они не радуются, они терпят. Фотография, внучек, это не магия. Это просто умение остановиться и посмотреть туда, куда другие смотреть не хотят. Пока ты фокус ловишь, пока диафрагму крутишь — ты с человека шелуху снимаешь.
***
Фотосессия продолжалась, а Егор не мог забыть неприятные ощущения и слова деда из детства — «шелуху снимаешь».
Вечером он заперся в ванной. Лет сто этим не занимался. Руки дрожали, пока он в темноте наматывал ленту на спираль бачка. Потом — томительное ожидание, запах уксуса от стоп-ванны и едкого фиксажа, въедающийся в кожу пальцев.
Когда негативы высохли, он отсканировал их.
На мониторе высветился тот самый кадр. Никакой мистики. Просто черно-белая плёнка с её высоким контрастом сделала тени глубже, «провалив» всё лишнее в черноту. А резкий боковой свет подчеркнул то, что сглаживал мягкий закат. Технически снимок был безупречен. Но психологически... Улыбка Олега из-за жёстких теней в уголках рта казалась оскалом. А поза Марины, без отвлекающих деталей типа блеска волос и яркого платья, читалась однозначно: поза загнанного зверька. Она отклонялась от парня ровно настолько, чтобы не упасть, но и не касаться его больше необходимого.
Через неделю Марина и Олег расстались. Со скандалом. Выяснилось, что Олег — патологический ревнивец, следил за каждым её шагом и устроил сцену, когда она задержалась на работе на пятнадцать минут.
— Я боялась дышать рядом с ним, — плакала Марина в трубку. — Казалось, он меня задушит своей «заботой».
Егор слушал её, а сам смотрел на «Зенит», стоящий на полке. Чёрный корпус блестел. Егор спрятал камеру обратно в чехол, подальше на антресоли. Ему было не по себе. «Нет, — убеждал он себя. — Никакой мистики не существует. Камера не умеет предсказывать будущее».
Прошло полгода. Близился день рождения Егора. Друзья решили сделать сюрприз.
— Держи, старик! — Паша торжественно вручил ему тяжёлую коробку. — Хватит тебе мучиться с антиквариатом. Добро пожаловать в двадцать первый век!
В коробке лежал новенький Canon. Дорогой, глянцевый.
— Автофокус, слежение по глазам, стабилизация! — рекламировал Пашка. — Нажал и забыл. Ну, давай, тест-драйв! Сними нас со Светой.
Они сидели в баре. Шум, гам, звон бокалов. Пашка приобнял свою Свету. Они были вместе со школьной скамьи, пример для подражания. Никто не сомневался, что они поженятся — это, мол, дело времени. Хотя тянули ребята с этим долго. И вот наконец — свадьба назначена на август.
Егор улыбнулся, чувствуя приятную лёгкость современной техники. Вскинул камеру. Пискнул зуммер, и зелёные квадратики умной системы фокусировки цепко схватили глаза друзей. На ярком жидкокристаллическом экране всё было идеально. Умная электроника «вытянула» тени, сгладила кожу, добавила цветам сочности. Картинка сияла счастьем.
Но Егор не нажал на кнопку. «Мистики не существует». Но почему именно сейчас снова всплыли из памяти слова деда?.. Просто посмотреть на экран и сделать снимок не получалось, Егор будто видел сквозь него. И чтобы заметить детали, магия старого «Гелиоса» была не нужна.
Он смотрел на Пашу и Свету и видел, как девушка едва заметно втягивает голову в плечи. Видел, что рука друга лежит на плече невесты тяжело, небрежно, по привычке, а взгляд Пашки блуждает где-то поверх голов, скучающий и пустой. Он видел в их глазах не предвкушение свадьбы, а усталость и глухое, взаимное раздражение, прикрытое глянцем многолетних отношений. Двое чужих людей, которые боятся признаться себе, что давно переросли школьную любовь.
Автофокус обеспечивал идеальную резкость, но как быть с резкостью в собственной голове?
— Ну что там? Получилось? — нетерпеливо спросил Пашка, не меняя дежурной улыбки. — Покажи!
Егор медленно опустил камеру на стол.
— Ребят... — тихо сказал он.
— А?
— А вы... у вас всё в порядке?
Паша замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сделав его растерянным и... настоящим. Света вдруг опустила глаза.
— Да вроде в порядке... — пробормотал Паша.
Его пальцы на плече Светы разжались, и он убрал руку, сунул её в карман, а Света впервые за вечер выпрямилась, делая глубокий, свободный вдох. Без позирования.
Глянцевая картинка рассыпалась, и осталась правда. Ничего мистического. Просто грустная человеческая правда, которую нужно было заметить, чтобы не совершить ошибку всей жизни.
— Настройки сбились, — соврал Егор, глядя на растерянных друзей. — Замрите. Вот теперь — снимаю.