Счастье стоило дорого – это было известно всем. Да и с запасом золотых монет, с точным знанием куда идти, нельзя было точно сказать, что тебе его дадут. Очень уж избирательна была Сибил, счастье то продававшая. Рецепт его ведала она ещё от своей предшественницы, к которой поступила в услужение в далёком детстве, а та ведала его от своей и так до самой древности. Рецепт ни Сибил, ни кто-либо до неё, не передавал, не продавал и оберегал. Бывало, что вламывались в дом её, служивший прежде домом предшественниц, бывало, что и предлагали немыслимые богатства, а то и страхом пытались взять.
Да только не помогало ничего из этого. Ни Сибил, ни те, кто был прежде, рецепта в видном месте, как очевидно, не держали; на золото не полагались, а страх их и вовсе смешил.
– Ведьмы! С Сатаною водятся, – передавалось по рукам и теням коридоров, но спрос не стихал.
Многие получали отказы. Сибил разворачивала просителей и покупателей, если считала, что счастье тем покупать не следует, в потоке же покупателей была так избирательна, что за год по пальцам одной руки, и то, если повезёт, можно было посчитать тех, кто получил от Сибил заветный товар, да и то, если хвастовство не лживым было!
Счастье стоило дорого… Сибил не скрывала убеждения, которое передавалось с рецептом: ежели сам не можешь счастья сковать, ежели не можешь заслужить его или вымолить, то значит слаб ты, или ленив, или глуп – а за всё это платить нужно.
И ведь платили! Платили, потому что Сибил на уступки не шла, как и её предшественницы, и к тем, у кого платы нет, не желала снисходить. Расклад тоже передавался и был удивительно безжалостен: счастье – это цена, и создать его без ничего, вопреки всей воле Господней, не простое и не такое уж и безопасное занятие.
Так и было. Никто толком не знал, что делала Сибил, потому что в момент творения счастья она никого не пускала и закрывала наглухо все окна и двери, но все знали, что после одного творения Сибил лежит почти без движения неделю и в это время к ней никак попасть нельзя, как ты не проси.
– Убирайся, – говорила Сибил, если после творения к ней кто-то пытался попасть, – даже говорить не стану. Без счастья живёшь долгие годы, за пару дней ничего не случится!
И спорить было невозможно. Станешь спорить – наверняка откажет, и никто ей не судья. Всё плохое уже было сказано, да только ей как ветер те слова. Знает, что должна делать, да знает когда.
В другие же дни, в свободные, Сибил всего лишь шила, очень уж ей нравилось это занятие, да скрипела по хозяйству – оно у неё было маленьким, ей одной много и не требовалось, так дни и проходили, пока не появлялся на пороге её кто-то очередной, желающий счастья.
– Цену назови, – умолял или приказывал гость, зачастую привыкнув к тому, что один вид его внушает ужас и почтение. Только вот не Сибил – та людей не боялась, знала, сердцем знала, что они из того же мяса сделаны и тех же костей, что и она сама. А то, что родился где в другой семье, да путь прошёл позначимее – так то твоё дело!
– Не только в золоте дело, – сразу предупреждала Сибил, – если счастье тебе не нужно, если ты путаешь его с чем, то выгоню. Но золото тоже готовь…
А вот у Викки золота не было и негде было его взять – братья и сёстры теснились по дому, старшие помогали как могли, кто с детьми, кто в поле, а отец и мать молчаливые стали да измотались раньше срока. Викки это не нравилось. Она хотела жизнь себе иную, и виделось ей, что она самая несчастная, самая обездоленная, ничего у неё для себя нет, и даже сарафан единственный на два раза уже перешит и на три заштопан. а годы идут. Сейчас она молода и даже красива, но что будет дальше? Свадьба с кем-то из местных, да такая же тяглая, ненавистная жизнь в нищете или полунищете?..
Никто из подружек Викки о таком не задумывался – жили как жили, когда смеялись, когда плакали, и даже если сетовали на свои нелёгкие доли, то лишь про себя. А Викки так не могла. Чудилось ей – большее в мире есть. Казалось – и она достойна чего-то иного. А уж когда доводилось видеть ей жену наместника, да платья её, всякий раз разные, да каменья в ушах и на шее, так и вовсе сердце завистью и злобой заходилось! Горечь и насмешка одна – она сидит в доме, за всеми смотрит, про себя нередко забывая, да по хозяйству ещё надо ведь успеть, и иногда вода да хлеб ей на весь день, а каша с маслом как праздник, а эта чего? Сидит целый день, не работает, не служит, только и наряжается!
Словом, Викки и злилась, и завидовала, и тосковала, и ненавидела – кого точно не знала пока, но ненависть жгла, неоформленная, не сложенная ни во что. И про Сибил Викки тоже слышала, да только прежде, чем идти к ней через две деревни да лес, колебалась. Золота ведь не было! И взять его негде было! А счастье дорого стоит…
Но когда села однажды штопать в третий раз сарафан, когда нитки его под руками рассыпаться начали, к починке совсем негодные, сдалась. Будь что будет, всё одно прозябать!
Не спросясь, не простившись, шмыгнула со двора. На произвол судьбы оставила братьев и сестёр, в доме не домела, не доскоблила, и котелок в печь не сунула. Решила отчаянно, мрачно и даже злобно – не поможет Сибил, так утопится она, как есть так и утопится!
Сибил отворила двери сразу, взглянула на бледное девичье лицо, заострённое от недоедания, на сарафан, где подол уже никак нельзя было починить, на несчастье, стоявшее во всём виде Викки и спросила:
– И ты, что ль, за счастьем?
Викки услышала голос её, увидела лицо её, и поняла – путь ей в реку. Не даст Сибил, не сжалится, в глазах её есть что-то такое насмешливо-яростное, привычное к таким как она. Это у себя Викки была одна, и казалась себе отчаянно-уникальной, а у Сибил такие ходили каждый день да через день.
– Я, – шепнула Викки, уже представляя, как пойдёт ко дну. Река всё стерпит, всё примет.
– У тебя ж даже золота нет, – хмыкнула Сибил. Глаз у неё был намётан на таких девиц.
Викки молчала. Она понимала, что упрашивать бесполезно.
– Ну? – подбодрила Сибил, – нет ведь золота?
– Нет, – призналась Викки, – откуда ж ему взяться – золоту?
– И разговора нет, – Сибил пожала плечами.
– Постой! – отчаянная идея жаром ударила в лицо, Викки дёрнулась, простирая руки, – прошу, не гони меня! Мне некуда возвращаться.
– Мне нет дела, – сообщила Сибил, – если я привечать тут каждого буду, мне самой жизни не будет.
– Может тебе помощница нужна? Я всё… я ловкая. И по дому могу, и по готовке…– Викки и сама понимала как жалко звучит. Но это казалось ей единственным шансом.
– Дом у меня маленький, по готовке я не требовательна, да и сама справляться привычная, – Сибил усмехнулась, – и потом, тысячу лет ждать, покуда ты расплатишься да отработаешь?
Викки поняла, что это конец. Ей казалось, что жизнь должна быть милостива к ней, но она отвернулась от неё, отказала в надежде. Потупилась Викки, простилась мыслями с солнцем и деревьями, устыдилась своего прихода себя, устыдилась перед отцом и матерью.
Сибил разглядывала её. Думала она о своём. Сама ведь прибилась также и Сибил к своей наставнице. Пришла к ней, сбившись с дороги, плутая. А ведь искала хоть какой-то работы. Не прогнала её наставница. А та в своё время тоже на домик этот набрела…
Сибил ещё чувствовала в себе много сил, но это сейчас, а вот после творения в прошлый раз всерьёз думала, что помрёт, худо было, и лежала уже не неделю, а почти десять дней. Годы брали своё, с ними уходили и силы, а с каждым творением уходила и сама её часть. В юности это было не так заметно, тогда на восстановление уходило четыре-пять дней, а ныне уже дольше, заметно дольше.
– Я ученицу ищу, – решилась Сибил, когда Викки уже побрела прочь, спотыкаясь, – если захочешь, поступай ко мне. Только уговор следующий. На тебе дом, раз уж ты так рвалась, и ничего о том, что видишь и слышишь у меня не говоришь. Никому не говоришь, ни одной живой душе. И с вопросами ко мне не пристаёшь. Будешь жалиться и просить счастья – выгоню. Попытаешься в записях моих рыться – не просто выгоню, а ещё и так сделаю, что тебе не только счастья, а света видно не будет. Согласна?
Викки была согласна на всё. Даже суровые слова не испугали её. Во-первых, лучше такой выход, чем никакого. Во-вторых, по глупости не верилось Викки в то, что Сибил окажется толь сурова, если Викки разжалобит её, если понравится ей – может та и сдастся! И потом, может чего самой удастся подглядеть?..
Викки благодарила, не замечая собственных слёз, обещала всё исполнять и то, что Сибил будет ею довольна. Но та только рукой махнула – не верила.
Викки же была полна надежд…
Которые пали очень скоро.
Сибил не желала расспрашивать её и на фразы, брошенные как бы между делом, не реагировала. Нищета Викки, её жизни её не трогала. Сибил разрешила Викки есть сколько та хочет, дала ей одежду и показала где та может спать. К остальному осталась глуха.
Викки ждала хоть каких-то новых знаний, ведь Сибил сказала про ученицу, но первые дни прошли в привыкании к кухне и дому, а потом наступила тишина. Ловкая на хозяйство Викки справлялась легко и быстро, к тому же Сибил и правда была не требовательна. Даже когда Викки, не видевшая многих продуктов, приготовила что-то очень странное, испугавшись изобилия кладовой, Сибил съела это и поблагодарила. К кладовой, к слову, Викки привыкала дольше всего. Ей, видевшей не так много, казалось невероятным то, что можно открыть дверцу и увидеть нарезки, мясо и рыбу, сыры, овощи, фрукты, вина, сладости… она ничего этого не пробовала и каждый новый вкус смаковала, наслаждалась. Сибил не торопила. Она вообще как будто бы забыла о девушке и не делала ей замечаний, позволяя есть что хочется и когда.
– Продукты мне привозят из города в первый понедельник месяца, – сказала Сибил, – в этот раз закажу ещё я, а ты будешь смотреть. Дальше это будет твоя обязанность. О деньгах не беспокойся.
На этом всё. Простой дом не требовал много уборки. Сибил не требовала много готовки, у Викки появилось время, а учёба не наступала. Робея, боясь спугнуть свою жизнь и шанс, она задала вопрос Сибил, когда, мол, начнётся обучение?
Та воззрилась на неё с удивлением:
– Милочка, оно уже началось. Или ты думала, что я варю с утра до вечера зелья, раскладываю карты и сушу мышей? Я же не ведьма. Строго говоря, кроме одного рецепта я толком других и не знаю. Да и проку нет – в городах и деревнях целители есть, они такие вещи лучше меня знают.
– Но что же мне делать? – Викки растерянно оглядела комнату. Простую, без роскоши, обставленную с удобством, но не с богатством.
Впервые за всю жизнь у неё появилось свободное время.
– Хочешь читай, хочешь цветы разводи. Я вот шить люблю, – Сибил даже не взглянула на неё, отвечая. Хотя улыбка тронула её лицо. Она помнила себя, такую же молодую и потерянную, ожидавшую обучения, а получившую не такие сложные обязанности и свободное время. Тогда ей казалось, что это издевательство. Но это было частью обучения. Умение жить собою.
Викки покорилась. Она пробовала шить, вязать… это не казалось ей развлечением или делом, это просто раздражало её и сидеть часами как Сибил она не могла. Читать девушка почти и не умела. Цветы хоть немного помогли, но не будешь же ими заниматься часами.
Словом, у Викки появилось много времени, чтобы начать подозревать, что Сибил над нею издевается.
Человеку нужно больше. Викки, готовая прежде на всё ради лучшей жизни, встретив жизнь сытую и свободную, злилась – всё это казалось ей теперь недостаточным. Она привыкла к кладовой и бесилась на свободное время. Ей хотелось узнать рецепт счастья, стать частью великого, или хотя бы быть допущенной к тайнам. Но даже когда она заводила разговор об этом, когда спрашивала откуда знает Сибил тот рецепт, Сибил обрывала:
– Не задавай вопросов.
Она не издевалась, нет. Она учила так, как учили её. Учили смирению и покорности, умению слышать саму себя, переступить через любопытство. Когда Сибил уже не ждала, её наставница открыла ей всё. Только самой Сибил это не принесло счастья.
***
Викки лежала без сна. Уже три месяца она была у Сибил и ничего не изменилось. Сытость перестала радовать, свободное время досаждало. Ей казалось, что станет легче, когда у Сибил появятся гости, может тогда она её позовёт, но часть гостей Сибил гнала, не давая Викки возможности услышать разговор, а творение счастья произвела лишь однажды.
Это Викки напугало. Сибил лежала белая как смерть, не могла ни есть, ни пить первые сутки, лежала в молчании и не отвечала на вопросы Викки. На вторые сутки стало легче, она смогла принять бульон, но встала только на десятый день.
– Вот так, деточка, счастье и достаётся, – сказала Сибил, – ты ведь думала, наверное, что это просто? Смешала травы, подула на костре, и всё? А оно из тебя жизнь берёт.
Викки не особенно поняла и не задумалась о словах Сибил. Ей пришло в голову простое объяснение, позволившее не думать о последствиях: наверняка всё дело в том, что Сибил уже стара.
– А меня научишь? – спросила Викки, осмелев.
– А оно тебе надо? – спросила Сибил, – кто счастье творить умеет, сам без него сидит.
Викки сова Сибил не задели. Она искренне считала, что Сибил её или испытывает, или просто не хочет допускать.
– Надо! – решилась Викки.
– Тогда может и научу, – кивнула Сибил.
Про себя она подумала о том, что девочка ещё не готова и не понимает, что такое счастье и не может принять на себя всю ответственность. Надо ещё подождать и посмотреть.
Викки же восприняла слова Сибил как обещание. Но прошёл месяц, и ничего не сдвинулось, оставшись прежним. Викки больше не заводила разговора, озлобившись на скрытность и лживость Сибил. Ей казалось, что счастье находится в её собственных руках и нужно только взять его.
Наверняка она где-то записала его! Держит в столе или ещё где. Сибил спит крепко, за всю ночь Викки не слышала ни разу её ворчания или метания по постели, стало быть, если попробовать пролезть… она всего лишь попробует поискать, потому что Сибил явно не хочет делиться счастьем и рецептом. Это ведь золото! Много золота!
И потом, она же немного. Она для себя!
Викки подходила к этой мысли не одну ночь, не один день и не один месяц. Она шла к ней долго, отгоняя сначала навязчивые тени, а теперь сдалась им. Не имея больше никакой силы лежать, Викки решилась. Убедив себя, что только попробует поискать рецепт, она поднялась – неслышной тенью встала с постели и скользнула к дверям.
В доме было тихо. Не скрипнула ни разу ни одна дверь, не выдала ни одна половица. И до самого кабинета Сибил, куда Викки заходила лишь для уборки и то – протирки стола и мытья окон да пола.
Брать свечу Викки опасалась. Она решила, что зажжёт её в кабинете Сибил, а пока ей путь покажет луна. В лунном свете удалось остаться незамеченной для Сибил, прокрасться мимо её комнаты, войти в кабинет и уже тогда зажечь свечу.
– Доброй ночи, – сказала Сибил спокойно.
От неожиданности Викки едва не выронила свечу. Она дёрнулась, охнула и сделалась совсем слабой и ничтожной, увидев в кресле кабинета Сибил, которая совершенно не походила на спящую.
– Я… мне послышался скрип, показалось, что кто-то ходит, – попыталась солгать Викки, но вышло плохо.
– Ты пришла искать рецепт, – сказала Сибил. Она не спрашивала, она знала ответ наверняка. – Ты и правда думаешь, что он у меня где-то записан? Тогда ты глупее меня!
Сибил не злилась. В её голосе было нечто более страшное – разочарование.
– Единственное, что ты найдёшь здесь, это книги учёта и ещё мой личный дневник. В первом тоска, во втором… во втором остережение. Но тебе ведь плевать, правда?
– Я не собиралась лезть в стол, я только хотела взглянуть… – Викки чувствовала, что происходит что-то совершенно неправильное и неисправимое, что шанс всей жизни уплывает из её рук.
– Взглянуть ты можешь только на хронику моих страданий, – Сибил поднялась из кресла. – Знаешь сколько лет я проработала здесь, готовя простые обеды и ища себе занятия, прежде, чем мне открыли тайну рецепта счастья? Девятнадцать лет. Это были тяжёлые годы. Годы, которые я потратила из своей молодости и из своей жизни. Я хотела делать людей счастливыми, потому что сама казалась себе несчастна и знаешь что случилось?
– Я не…
– Конечно же, «не», – передразнила Сибил. – Надо было позволить тебе добраться до дневника, но тогда ушла бы целая ночь, пока ты бы прочла всё. Знаешь, что уходит первым? Ощущение вкуса. Вот потому я могу есть абсолютно всё, даже то, что ты портишь. Мне безразличен вкус. Меня не восхищает еда, потому что вкус – это для счастливых. Потом пропадает обоняние. За девятнадцать лет до того, как черты стали покидать меня, я запомнила запахи и помнила их, но я их не ощущаю. Потому что это для счастливых. Потом пропадает сон. Затем – любые мечты. Ты уже не можешь ничего хотеть. Ты просто живёшь как живёшь. Ты даже не хочешь хотеть, понимаешь?
Сибил перевела дух, глядя на сжавшуюся жалкую Викки. Это был последний шанс на пощаду, последний шанс объяснить глупой девочке, что рецепт счастья, выстраданный веками, данный лишь тем, кто может заплатить и кто не может получить счастье иначе, не спасение.
Но Викки не могла понять. Она боялась за себя, за свою жизнь и слова Сибил были для неё также чужеродны, как и прежде.
– Не понимаешь, – с горечью сказала Сибил, – нет, дитя, ты не понимаешь. Ты не готова и не будешь готова никогда. Ты не понимаешь, что для чужого счастья надо отдать себя, а потому это стоит так дорого. Ты не знаешь, что счастье готовится из боли творца, из его ощущений и передаётся для недолговечного обмана! Не знаешь… но ты нетерпелива. Ты не была готова ждать, ты хотела получить всё сама, даже не зная цены. Ты думала справиться своими силами, и только бы оказалась обманутой.
– Я просто хочу жить как жена наместника! – выкрикнула Викки. – разве это плохо?! Я не хочу думать о том, чем кормить братьев и сестер, не хочу…
– Разве ты думала об этом в последние три месяца? – перебила Сибил, – ты ушла от родителей, братьев и сестер. Ты не вспомнила о них. Ты не просила для них подмоги и не навестила их. Тебе противна их нищета настолько, что ты легко выжгла их из своего сердца в надежде обрести ленивое счастье.
Слова Сибил были жестоки. Викки не думала о ситуации так, но обвинить Сибил во лжи не получилось. Всё так и было. Викки не хотела, не желала возвращаться назад. Мысли о прошлом легко покинули её, словно это и не имело никакого значения и не было у неё никакого прошлого.
– Только счастье ленивым не бывает, – сказала Сибил, – если ты не можешь достичь его, ты трудишься, чтобы обрести историю, достойную сострадания и золото, чтобы оплатить иллюзию. В противном случае, ты не получаешь ничего. А ты… нет, дитя, не быть тебе счастливой, ни по моему рецепту, ни по чьему-либо ещё!
Сибил покачала головой. Она и правда выглядела разочарованной. Одиночество отражалось ей привычной тоской и жизнь рядом Викки казалась бы спасением. Сибил даже начало казаться, что она и правда может передать рецепт счастья ей, но нет! Рано она возложила на неё такие большие надежды.
– Прости меня… – Викки рыдала. Некрасиво искажалось в рыдании её лицо. Отчаянием искажались черты.
Сибил смотрела на неё и ничего не чувствовала:
– Сострадание уходит следом. Потом уходит всякое желание смеяться. В конце концов, остаётся заточенная на знание оболочка, которая тлеет, когда удаётся передать знание. Я не прощу, Викки. Я не умею прощать. Потому что не умею злиться. Я умею только разочаровываться. И ещё я умею возвращать покой в свой дом, потому что покой – это смерть души. А всякий, кто кроит счастье другим, мёртв.
Викки не успела понять что происходит, она стояла на коленях перед Сибил, просила пощады, не желая возвращаться в ужасную нищету и разочарование, когда оказалось поздно реагировать. Сталь сверкнула в умелых руках Сибил слишком быстро и беззвучно вошла в плоть Викки таким образом, что та сначала дёрнулась, потом обмякла и только потом слабо-слабо всхлипнула.
Крови почти не было. Твёрдая рука умела наносить удары.
***
Сибил смотрела на зачерпнутую из реки воду и ждала, когда появятся первые пузырьки. Огонь под котелком разгорелся весело и жёг уже давно, но вода ещё не мутилась, не бесновалась.
Что ж, Сибил не торопилась. В доме была тишина. В воде растворился последний укор, который ей ничего не значил – утопленницей больше, утопленницей меньше, найдёт кто Викки, так кто ж дознается с чего та померла? Сама утопилась или оступилась? К тому времени вода всё унесёт как всегда. Да и родители её наверняка почти уже оплакали…
Нет, не боялась Сибил ничего. Ждала когда вода забурлит.
Закипела. Свершилось. Пришёл нужный час. Сибил резанула ладонь свою без всякой пощады и кровь неохотно скользнула в кипящую воду, окрасила её в розоватый цвет. С кровью и сила её потекла в котелок.
– Да будет счастье тому, кто испьёт…– бормотала Сибил. Надо было представлять свет, всегда представлять только свет. Вопреки боли, вопреки безразличию, представлять свет, чтобы сработал рецепт счастья.
Затем следовало представить себя же, но прозрачную. Измученную, изувеченную, точно знающую сколько дано было рецептов счастья. Да и легко сосчитать по отнятым от прозрачной фигуры кускам.
Сибил рассекла воздух и тотчас от прозрачной фигуры её отделилась часть. Упала с глухим звуком в котелок и зашипела вода, смешиваясь с прозрачностью её души, конфликтуя с кровью…
– да будет счастье тому, кому дам я его, – клиент уже ждал, клиент готов был платить и не мог получить он счастья иным образом. Сибил готовила ему лекарство, не говоря, что счастье его иллюзорно, что сама она восстанавливаться будет дней десять, а то и двенадцать, что некому пока передать рецепт счастья, суть которого идёт из древней насмешки Богини Фортуны.
Весёлая, говорят, была богиня. Шутила хорошо и в вере, и в безверии. А уж рецепты какие выдумывала! На всё ей времени хватало, счастливице!
