Степан Данилович стоял у окна, провожая взглядом кружащийся снег. В Ижме зима не шутит. Но сегодня его сердце беспокоила не погода. Сын Максим, уехавший три года назад в город «за легким хлебом», возвращался. И не один.
Когда у ворот затормозил сверкающий внедорожник, Степан даже не шелохнулся. Из машины выскочил Максим, а следом — она. В короткой шубке, на тонких каблуках, которые сразу утонули в сугробе, и с ярко-красными губами, резко контрастировавшими с белой тишиной деревни.
Встреча по-ижемски
В доме пахло сушеными травами, хвоей и свежеиспеченным хлебом. Анфиса вошла, брезгливо стряхивая снег с рукава.
— Ой, Макс, тут как в музее! А потеплее у вас нет? И почему так пахнет... рыбой? — звонкий голос девушки разрезал вековую тишину избы, как нож.
Степан Данилович вышел в сени. Высокий, сухой, с глазами цвета северного неба. Он не обнял сына — только кивнул.
— Проходите. Чай готов.
Первый вечер и последняя капля
За столом Анфиса не умолкала. Она рассказывала о новых ресторанах, о том, что Максиму нужно продать этот «старый сарай» и перевезти отца в городскую квартиру.
— Степан Данилович, ну зачем вам тут мучиться? Воду носить, печь топить... В городе всё кнопкой нажимается! — она снисходительно улыбнулась и, не дождавшись приглашения, отодвинула в сторону тарелку с черинянем (традиционным рыбным пирогом). — Ой, нет, я такое не ем, это слишком жирно. У вас есть салат лолло-росса? Или хотя бы авокадо? Может поке?
Максим виновато посмотрел на отца, но тот молчал. Настоящая буря началась утром...
Степан проснулся в пять, как и положено. К восьми, когда «городские» соизволили спуститься, он уже вернулся с реки. Анфиса вышла в кухню в шелковом халате и начала фотографировать старинный красный угол с иконами, попутно ворча:
— Макс, тут зеркало всё в пыли! И эта ваша прялка... выкинуть бы этот хлам, только место занимает. Я уже присмотрела в интернете отличный комод из Икеи, встанет идеально.
Степан Данилович медленно поставил на пол ведра с ледяной водой.
— Прялка эта, дочка, еще мою прабабку кормила. Она через войну семью вытянула, — голос отца был тихим, но в нем зазвенел лед печорской полыньи.
— Ой, ну это же просто дерево! — фыркнула она, потянувшись к старинному полотенцу с коми-орнаментом, чтобы вытереть пролитый кофе. — Зачем держаться за старье? Нужно жить будущим!
Степан Данилович подошел к двери и распахнул её настежь. Морозный воздух мгновенно ворвался в натопленную избу, закружив поземку по полу.
— Отец, ты чего? Холодно же! — вскочил Максим.
Степан посмотрел на сына, а потом перевел взгляд на Анфису.
— В нашем доме, девка, вещи имеют душу. Мы не «держимся за старье». Мы храним корни. А тот, кто плюет в корни, не удержится и на ветках. Максим, вези её обратно. Пока она не превратила наш дом в бездушную декорацию для своих картинок.
— Папа, ну она просто не понимает... — начал было Максим.
— Не понимает — пусть учится. Но не здесь. В ижемском доме хозяйка та, кто бережет огонь, а не та, кто хочет его затушить. Выйди, милая. Дверь за тобой закрою я сам.
Машина уехала быстро. Степан Данилович долго стоял на крыльце, глядя на уходящие огни. Сердце болело за сына, но он знал: если впустить в дом человека без уважения к предкам, дом умрет. А ижемский род должен жить.
Вечером он снова сел у окна. На столе остывал черинянь. В тишине избы снова пахло рыбой, хвоей и вечностью.