Бывают такие дни, которые начинаются не с запаха ароматного кофе...
Я всегда просыпаюсь раньше будильника, у меня это уже на автомате после трёх лет жизни по режиму сына.
В тот день я встала и пошла на кухню, чтобы в тишине, одной, пока все спят, просто постоять у окна с чашкой чая. Но к моему удивлению муж встал раньше и уже принимал душ.
Захожу на кухню и подхожу к раковине. В ней лежит одна-единственная тарелка с засохшим желтком. А рядом с ней - синяя кружка, та самая, из которой Слава всегда пьёт кофе, с коричневым ободком на дне. И всё. Больше ничего.
Но почему-то именно от этой одинокой пары у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Не от бардака, а от какого-то вопиющего, наглого равнодушия. Будто человек специально оставил, зная, что это чьи-то руки уберут. Мои руки.
Я даже чайник не включила. Просто стояла и смотрела на эту немытую посуду, чувствуя, как нарастает волна абсолютно иррациональной, дикой обиды. Она копилась, наверное, не один месяц. С момента, как Миша пошёл в сад, и у Славы, как мне казалось, должна была появиться простая мысль:
"Лара теперь одна дома, у неё, наверное, тоже свои дела, может, помогу, может, сам за собой уберу".
Но мысль эта, видимо, так и не пришла. А сегодняшняя тарелка стала той самой последней каплей, которая переполнила чашу моего молчаливого терпения.
Не сдержалась. Пошла в спальню. Слава уже был почти готов, застёгивал ремень на брюках, лицо сосредоточенное, мыслями он уже был там, на работе, где его ждали важные проекты и сложные переговоры.
- Слав, - сказала я тихо, но мой голос в утренней тишине прозвучал как выстрел.
- А это на кого? - Я кивнула в сторону кухни.
Он обернулся, его взгляд скользнул по мне и ушёл куда-то в пространство за моей спиной, будто я была не человек, а какое-то помещение, которое нужно быстро оценить и покинуть.
- Что "на кого"? - переспросил он рассеянно.
- Посуда в раковине. Тарелка, кружка. Неужели руки отвалятся, если за собой помыть? Мы же не в пещере живём. У нас даже вода горячая есть.
Он нахмурился, будто я отвлекла его от очень важных расчётов. Вздохнул театрально, демонстративно, чтобы я поняла, насколько моя претензия несвоевременна и мелка.
- Ларис, ну что ты начинаешь с утра пораньше? - произнёс он, и в его голосе прозвучала знакомая нота раздражённого превосходства. - Какая разница, кто помоет? У тебя же дел-то… - он сделал многозначительную паузу, оглядев нашу спальню, будто искал видимое доказательство моей "занятости", - …особых нет сейчас. Ребёнок в саду. А у меня, между прочим, сегодня планерка у директора в десять, и я не готов.
И тогда из его уст, совершенно спокойно, будто он констатировал факт смены времени года, прозвучало:
- Мыть посуду - это ваши бабские обязанности. Ты дома сидишь, а я вкалываю с утра до вечера, если ты забыла.
Воздух в комнате как будто выкачали. Мне стало физически трудно дышать. Это была не просто грубость. Это была целая жизненная философия, высказанная в одном предложении. Философия, которая делила наш общий дом, наши общие усилия, нашу общую жизнь на "ваше" и "моё". На важное, денежное, мужское - и на что-то второстепенное, бесплатное, бабское.
- Я… не "сижу", - выдавила я наконец. - А нахожусь в декретном отпуске. С нашим, между прочим, ребёнком. Или ты уже забыл, как мы его ждали?
Он резко махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мошкары.
- Ну вот, началось! Вечно одно и то же! Декрет, ребёнок… Да он уже три месяца как в саду, хватит уже этой песни! У тебя теперь вагон свободного времени, а я пашу как лошадь! Неужели не видишь?
Он посмотрел на часы, лицо его исказила гримаса искренней досады - не из-за нашей ссоры, а из-за того, что она может сделать его опоздавшим.
- Всё, у меня нет времени на это. Решай свои проблемы сама.
И он вышел. Не попрощался, не посмотрел на меня. Через минуту хлопнула входная дверь. Звякнул лифт. И наступила та самая звенящая тишина, с которой началось утро, только теперь она была наполнена до краёв обидой, недоумением и леденящим одиночеством.
Я не побежала за ним, не крикнула что-то вдогонку. Просто медленно опустилась на край нашей кровати, на ту сторону, где он только что стоял. Пахло его туалетной водой. И этот знакомый, любимый когда-то запах теперь резал ноздри, как что-то чужеродное и едкое.
Я сидела и думала. Думала о странной метаморфозе. О том, как "наш" общий быт постепенно, незаметно стал "моим" бытом. Как "наши" заботы превратились в "мои" обязанности. Как его работа стала священной коровой, неприкасаемой и важнейшей статьёй семейного бюджета, а моя работа - невидимой, неосязаемой службой, ценность которой меряется лишь наличием или отсутствием грязной посуды в раковине. И факт того, что Миша теперь ходит в сад, в его картине мира, видимо, отменял все мои прошлые заслуги и давал ему карт-бланш на вечное уклонение от любой помощи по дому.
Я встала и снова пошла на кухню. Подошла к раковине. Взяла в руки ту самую синюю кружку. Она была холодной. Представила, как он держал её утром, пил кофе, читал новости на телефоне, планировал свой важный день. И ему даже в голову не пришло, что после этого кружку нужно сполоснуть и поставить в шкаф. Не пришло! Потому что есть я. Потому что это "бабское". От этой мысли стало тошно.
Я поставила кружку обратно в раковину. Рядом с тарелкой. Потом открыла кран, набрала в ладони ледяной воды и умылась. Вода была обжигающе холодной, и это немного привело меня в чувство.
"Нет, - подумала я, глядя на своё мокрое отражение в тёмном стекле окна. - Так больше не будет. Я не служанка. И не невидимая прислуга. И мой труд, и моё время, и моё право на отдых - они не исчезли, когда Миша переступил порог садика".
Вытерла лицо полотенцем, и у меня появилось странное решение. Не стану мыть эту посуду. Не стану готовить ему особый ужин сегодня, чтобы "сгладить углы", как делала раньше. Не буду делать вид, что ничего не произошло.
Пусть эта тарелка и эта кружка лежат здесь, как немой свидетель утра, которое всё изменило. А что будет вечером, когда он вернётся со своей "планерки у директора" и увидит их на том же месте… Не знаю. Честно, не знаю. Но ясно одно: молча сносить такое унизительное отношение к себе у меня больше нет сил. И нет желания.
Пора, наконец, начать разговор. Не с претензий, а с попытки объяснить, что наша семья - это не его корабль, где я матрос, исполняющий команды. Это общая лодка. И таскать воду из этой лодки должны мы оба. А иначе она, рано или поздно, даст течь и пойдёт ко дну вместе со всем нашим прошлым и будущим.