Но были и другие наблюдения. Мелочи, которые не складывались в общую картину.
Закрытые двери в восточном крыле монастыря, куда никого не пускали. Странные люди, которых Лазарев иногда замечал во дворе: крепкие мужчины, совсем не похожие на беженцев или раненых. Они появлялись ненадолго, о чём-то говорили с настоятелем или с отцом Серафимом, казначеем, и исчезали. Куда? Лазарев не знал. Пока не знал.
Ещё была проблема с продуктами. Лазарев, работая на кухне, быстро понял, что еды в монастыре больше, чем нужно для тех, кто здесь официально проживает. Гораздо больше. Мешки с мукой, бочки с солониной, ящики с консервами — всё это хранилось в подвале под трапезной, и запасы регулярно пополнялись.
Откуда? Кто привозит? На эти вопросы у Лазарева пока не было ответов.
На пятый день он решил рискнуть. Ночью, когда монастырь погрузился в сон, он выскользнул из кельи и направился к восточному крылу. Луна светила ярко, и Лазарев старался держаться в тени, прижимаясь к стенам. Сердце билось учащённо. Если его поймают, легенда рухнет.
Придётся объяснять, что он делал ночью в запретной части монастыря, и объяснение вряд ли будет убедительным.
Дверь в восточное крыло оказалась заперта. Лазарев ожидал этого. Он достал из кармана тонкую проволоку — инструмент, которому его научили ещё на курсах, — и начал работать с замком. Через минуту раздался тихий щелчок. Дверь открылась.
За дверью был длинный коридор, освещённый тусклым светом масляной лампы. Лазарев двинулся вперёд, стараясь ступать бесшумно. По обеим сторонам коридора располагались двери — обычные, деревянные, ничем не примечательные.
Он попробовал одну — заперто. Вторую — тоже. Третья оказалась открыта.
Комната за дверью была пуста. Но не совсем. На полу лежали несколько соломенных тюфяков, явно недавно использовавшихся. В углу стояла керосиновая лампа. На столе — остатки еды: хлебные крошки, огрызок колбасы.
Кто-то здесь жил. Кто-то, кого не было среди официальных обитателей монастыря.
Лазарев быстро осмотрел комнату, запоминая детали. Потом вышел и двинулся дальше по коридору. В конце его обнаружилась лестница, ведущая вниз — в подвал.
Лазарев спустился, держась за холодные каменные стены. Внизу было темно, хоть глаз выколи. Он достал спички и зажёг одну.
То, что он увидел, заставило его замереть.
Подвал был большим, гораздо больше, чем можно было ожидать. И он был не пуст. Вдоль стен стояли ящики — десятки ящиков, аккуратно сложенных штабелями.
Лазарев подошёл к ближайшему и приподнял крышку. Внутри лежали винтовки — немецкие карабины Mauser 98K. Смазанные, готовые к использованию.
Он открыл другой ящик — патроны. Третий — гранаты.
Это был арсенал. Настоящий арсенал, способный вооружить небольшой отряд. И он находился здесь, в подвале монастыря, под носом у советских властей.
Лазарев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слухи оказались правдой. Монастырь действительно был гнездом диверсантов, и отец Никодим, благословляющий детей и утешающий стариков, был частью этого.
Спичка догорела, обжигая пальцы. Лазарев зажёг новую и продолжил осмотр. В дальнем углу подвала он обнаружил ещё кое-что: радиостанцию. Немецкую, армейскую, в хорошем состоянии. Рядом лежали блокноты с какими-то записями.
Лазарев взял один и пролистал. Цифры, буквы, непонятные сокращения — шифр. Он не мог прочитать это здесь и сейчас, но понимал, что держит в руках доказательства. Неопровержимое доказательство связи монастыря с врагом.
Он положил блокнот на место и двинулся к выходу. Нужно было уходить, пока его не обнаружили. Нужно было передать информацию Белову. Нужно было действовать быстро, пока диверсанты не почувствовали опасность и не скрылись.
Но судьба распорядилась иначе.
Когда Лазарев поднялся по лестнице и вышел в коридор, он нос к носу столкнулся с человеком. Это был отец Серафим, казначей монастыря. Пожилой монах стоял в коридоре, держа в руке свечу. Его лицо было непроницаемым, но глаза... Глаза смотрели на Лазарева с выражением, которое не оставляло сомнений: он всё понял.
Несколько секунд они стояли молча, глядя друг на друга. Потом отец Серафим медленно поднял руку и перекрестился, и произнёс слова, которые Лазарев меньше всего ожидал услышать:
— Наконец-то. Я ждал этого момента очень долго.
Лазарев не двигался. Рука его инстинктивно потянулась к поясу, где под рубашкой был спрятан нож — единственное оружие, которое он взял с собой на задание.
Но отец Серафим покачал головой.
— Не надо этого. Я не враг. Нам нужно поговорить. Но не здесь.
Они прошли по коридору и вышли во двор. Ночь была тихой, только где-то вдалеке ухала сова. Отец Серафим повёл Лазарева к небольшой часовне, стоявшей в стороне от основных зданий.
Внутри было темно и холодно. Казначей зажёг несколько свечей, и их неровный свет заплясал на стенах, покрытых старинными фресками. Они сели на деревянную скамью, и отец Серафим начал говорить.
— Я знаю, кто ты на самом деле. Не Марк Воронцов, бывший семинарист, а офицер СМЕРШ, присланный для проверки монастыря.
Лазарев хотел возразить, но казначей остановил его жестом.
— Не трать время на отрицание. Я сам работаю на советскую разведку уже два года.
Это было настолько неожиданно, что Лазарев на мгновение потерял дар речи.
Отец Серафим продолжал:
— Меня завербовали ещё в сорок первом, когда немцы только пришли. Тогда я был простым священником в маленьком приходе под Орлом. Немцы расстреляли моего брата, бывшего партийного работника, и я решил мстить. Связался с партизанами, потом с разведкой. Когда появилась возможность внедриться в монастырь, я согласился, не раздумывая.
Лазарев слушал, пытаясь осмыслить услышанное. Если отец Серафим говорит правду, это меняет всё. Это значит, что у СМЕРШ уже есть человек внутри — человек, который знает гораздо больше, чем успел узнать Лазарев за несколько дней.
Но почему тогда Белов не сказал ему об этом? Почему послал на задание, не предупредив о существовании другого агента?
Ответ пришёл сам собой: конспирация. Базовый принцип разведывательной работы. Агенты не должны знать друг о друге. Если одного возьмут, он не сможет выдать другого.
Белов действовал по правилам, но правила эти чуть не привели к катастрофе.
Отец Серафим, словно прочитав его мысли, сказал:
— Я понимаю, о чём ты думаешь. Мой куратор — не Белов, а другой человек, из центрального аппарата. Мы работаем параллельно, не пересекаясь. Но сейчас ситуация изменилась. Нам нужно объединить усилия.
— Почему? — спросил Лазарев.
— Потому что времени почти не осталось. Диверсанты готовят крупную операцию. Очень крупную. Взрыв железнодорожного моста через реку Десну. Если мост рухнет, снабжение целой армии будет парализовано на неделю. Тысячи солдат останутся без боеприпасов, без продовольствия, без подкреплений. Это может изменить ход наступления.
Лазарев почувствовал, как внутри всё сжалось. Мост через Десну. Он знал этот мост — стратегический объект первой категории. Охраняется усиленным гарнизоном. Но если диверсанты знают расписание смены караулов, знают слабые места в охране — а они наверняка знают, раз готовят операцию, — то шансы на успех у них есть.
— Когда планируется операция? — спросил он.
— Через три дня. В ночь с пятницы на субботу.
Лазарев быстро подсчитал. Пятница. Один из тех дней, когда происходили диверсии. Закономерность, которую заметил Белов, подтверждалась.
Казначей продолжал:
— Группа диверсантов насчитывает двенадцать человек. Все — бывшие полицаи, служившие немцам во время оккупации. Некоторые прошли специальную подготовку в абверовской школе. Командует ими человек по кличке Ворон. Настоящее имя — Степан Игнатьевич Черных. До войны работал инженером на железной дороге. Знал мосты, тоннели, узловые станции, как свои пять пальцев. Идеальный диверсант.
Отец Никодим — связник. Он обеспечивает группу укрытием, продовольствием, информацией. Через него идёт связь с немецким командованием — та самая радиостанция в подвале.
Настоятель не был идейным предателем. Он был прагматиком. Верил, что Германия победит, и хотел оказаться на стороне победителей. А ещё он ненавидел советскую власть за те пять лет, что провёл в лагерях, за разрушенные церкви, за расстрелянных священников. Ненависть эта была глубокой, застарелой, неизлечимой.
Лазарев спросил:
— Почему вы не передали эту информацию раньше? Почему не предотвратили предыдущие диверсии?
Казначей помолчал, потом ответил:
— Передавал. Но мои донесения где-то застревали. Не знаю где и почему. Может быть, бюрократия. Может быть, недоверие. Может быть, что-то ещё.
В голосе старика звучала горечь. Лазарев понимал его. Работать в тылу врага, рисковать жизнью каждый день и знать, что твои усилия пропадают впустую, что люди гибнут, хотя ты мог бы их спасти... Это разъедает душу. Это сводит с ума.
Они проговорили до рассвета. Отец Серафим рассказал всё, что знал о диверсантах, об их планах, об их связях. Лазарев запоминал, систематизировал, анализировал. К утру у него была полная картина.
Оставалось только передать её Белову и организовать захват.
Но была проблема. Тайник для связи находился в двух километрах от монастыря. Чтобы добраться до него, нужно было выйти за ворота, а выйти незамеченным было практически невозможно. Диверсанты следили за всеми, кто покидал обитель, особенно за новичками.
Отец Серафим предложил решение:
— Завтра, то есть уже сегодня, я поеду в Малиновку за продуктами. Это обычная поездка, которую я совершаю каждую неделю. Ты можешь поехать со мной как помощник, чтобы грузить мешки. По дороге заедем к тайнику.
Лазарев согласился. Это был риск, но оправданный. Информация должна была дойти до Белова как можно скорее. Три дня — это очень мало. Нужно успеть подготовить операцию, собрать людей, разработать план. Каждый час на счету.
Они расстались на рассвете. Лазарев вернулся в свою келью и лёг на кровать, но заснуть не смог. Слишком много мыслей роилось в голове, слишком много вопросов оставалось без ответа.
Утро принесло новые заботы. Лазарев, как обычно, работал на кухне, таскал воду, помогал готовить завтрак для обитателей монастыря. Всё было как всегда, и в то же время всё изменилось.
Теперь он смотрел на окружающих другими глазами, видел то, чего не замечал раньше.
Вот отец Никодим выходит из своей кельи и направляется к церкви. Благообразный старец с добрыми глазами. Но Лазарев теперь знал, что скрывается за этой маской. Знал, что этот человек отдаёт приказы убивать, что на его совести десятки, может быть, сотни жизней.
Вот двое мужчин сидят на скамейке у стены. С виду — обычные беженцы, уставшие, измождённые. Но Лазарев заметил, как они переглянулись, когда мимо прошёл отец Серафим. Заметил, как один из них незаметно коснулся пояса — там, где обычно носят оружие.
Диверсанты. Он был почти уверен.
День тянулся медленно. Лазарев ждал, когда отец Серафим объявит о поездке в Малиновку. Но казначей не торопился. Он занимался своими обычными делами: проверял запасы, разговаривал с монахами, благословлял паломников.
Только к полудню он подошёл к Лазареву и негромко сказал:
— Мы выезжаем через час.
Телега была старой, скрипучей, и запряжена худой лошадёнкой, которая, казалось, вот-вот упадёт от усталости. Но она упрямо тащила свой груз по разбитой лесной дороге.
Отец Серафим правил, Лазарев сидел рядом, делая вид, что дремлет. На самом деле он внимательно следил за окрестностями.
Лес обступал дорогу со всех сторон. Сосны, ели, берёзы — всё перемешалось в осеннем хаосе. Листья уже опали, и сквозь голые ветви просвечивало серое небо. Было тихо. Только скрипели колёса, дохрапывала лошадь.
Примерно через полчаса отец Серафим свернул на едва заметную тропинку. Лазарев напрягся. Это не было частью обычного маршрута.
Казначей, заметив его беспокойство, успокоил:
— Здесь короче. И тайник рядом.
Они проехали ещё несколько минут и остановились у большого валуна, поросшего мхом. Отец Серафим слез с телеги и огляделся. Потом подошёл к валуну и отодвинул несколько камней у его основания. Под ними обнаружилась небольшая ниша — тайник.
Лазарев достал из кармана заранее написанное донесение — несколько страниц убористого текста, где была изложена вся информация, полученная от отца Серафима: имена, даты, планы. Всё, что нужно было знать Белову для организации операции.
Он положил донесение в тайник и прикрыл камнями. Теперь оставалось только ждать. Связной должен был проверить тайник сегодня вечером. К утру информация будет у Белова. А дальше начнётся настоящая работа.
Они вернулись на дорогу и продолжили путь в Малиновку.
Деревня встретила их настороженными взглядами. Люди здесь ещё не отошли от оккупации, не научились снова доверять. Каждый чужак вызывал подозрения. Каждый вопрос — страх.
Отец Серафим привычно занялся своими делами: закупил муку, крупу, соль, поговорил с местным старостой, благословил нескольких старушек, которые подошли к нему с поклонами.
Лазарев помогал грузить мешки на телегу и наблюдал. Наблюдал за людьми, за их лицами, за их реакциями. Пытался понять, кто из них может быть связан с диверсантами, кто может быть информатором, наводчиком, пособником.
Один человек привлёк его внимание. Мужчина лет сорока, крепкий, с военной выправкой. Он стоял в стороне и курил, но глаза его постоянно следили за телегой, за отцом Серафимом.
Когда их взгляды встретились, мужчина отвернулся и ушёл. Слишком быстро. Слишком демонстративно.
Лазарев запомнил его лицо. Ещё один кусочек мозаики. Ещё одна деталь, которая может пригодиться.
Обратный путь прошёл без происшествий. Они вернулись в монастырь к вечеру, когда солнце уже садилось за лес.
Отец Серафим отправился разгружать телегу, а Лазарев пошёл в свою келью. Ему нужно было подумать, нужно было подготовиться к тому, что будет дальше.
Ночь прошла беспокойно. Лазарев несколько раз просыпался от малейшего шороха. Ему снились странные сны: горящие мосты, падающие поезда, лица людей, искажённые ужасом. Он просыпался в холодном поту и долго лежал, глядя в темноту.
Утром его вызвал к себе отец Никодим.
Лазарев шёл к келье настоятеля, стараясь сохранять спокойствие. Внутри всё сжималось от напряжения. Что, если его раскрыли? Что, если кто-то видел, как они с отцом Серафимом останавливались у тайника? Что, если прямо сейчас его ведут на допрос, после которого он уже не выйдет живым?
Но, когда он вошёл в келью, отец Никодим встретил его улыбкой — доброй, отеческой улыбкой, от которой становилось не по себе, если знать, что скрывается за ней.
Настоятель предложил сесть и начал разговор. Он говорил о вере, о том, как важно сохранять её в эти тяжёлые времена, о том, что Бог испытывает людей, но никогда не оставляет тех, кто остаётся верен Ему.
Лазарев слушал, кивал в нужных местах, отвечал, когда требовалось. Он играл свою роль — роль бывшего семинариста, ищущего духовного пристанища. Играл хорошо, убедительно, но всё время чувствовал на себе взгляд настоятеля — пронзительный, оценивающий взгляд человека, который привык видеть людей насквозь.
Разговор длился около получаса. Потом отец Никодим неожиданно сменил тему:
— Я заметил, как ты разговаривал с отцом Серафимом. Вы, кажется, нашли общий язык. Это хорошо. Отец Серафим — мудрый человек, у него можно многому научиться.
Лазарев насторожился. Это было похоже на проверку. Настоятель хотел понять, о чём они говорили. Хотел выяснить, не сболтнул ли казначей лишнего.
Лазарев ответил осторожно:
— Да, отец Серафим рассказывал мне о монастыре, о его истории, о том, как здесь всё устроено. Очень интересно и поучительно.
Отец Никодим кивнул, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на недоверие. Или это только показалось? Лазарев не мог сказать наверняка.
Он поблагодарил настоятеля за беседу и вышел, чувствуя, как между лопатками стекает холодная струйка пота.
Остаток дня он провёл в работе, стараясь не привлекать к себе внимания. Но мысли его были далеко. Он думал о донесении, которое сейчас, возможно, уже читает Белов. Думал об операции, которую нужно подготовить за два дня. Думал о людях, которые погибнут, если они не успеют.
Вечером после ужина он заметил движение у ворот монастыря. Несколько человек вышли во двор и направились к восточному крылу. Те самые крепкие мужчины, которых он видел раньше. Диверсанты.
Они шли быстро, целеустремлённо, не оглядываясь по сторонам. Лазарев проводил их взглядом и отметил про себя: «Значит, сегодня ночью что-то будет».
Он не ошибся.
Около полуночи, когда монастырь погрузился в сон, из восточного крыла вышла группа людей. Семь человек, одетых в тёмное. Они пересекли двор, стараясь держаться в тени, и скрылись за воротами.
Лазарев наблюдал за ними из окна своей кельи. Он не мог последовать за ними — это было бы слишком рискованно. Но он запомнил время, направление, количество людей. Всё это пригодится.
Утром он узнал, что ночью была взорвана водонапорная башня на станции Лесная, в двадцати километрах от монастыря. Погибли двое охранников, ещё пятеро получили ранения. Движение поездов было остановлено на несколько часов.
Лазарев слушал эту новость, и внутри у него всё кипело от бессильной ярости. Он знал, кто это сделал, знал, откуда они пришли и куда вернулись, но не мог ничего предпринять. Пока не мог.
Оставалось только ждать и надеяться, что Белов получил донесение и уже готовит ответный удар.
День прошёл в томительном ожидании. Лазарев работал, разговаривал с обитателями монастыря, делал вид, что всё в порядке. Но каждую минуту он ждал сигнала, ждал, что что-то произойдёт, что Белов даст знать о себе.
Сигнал пришёл вечером. Отец Серафим подошёл к нему во время ужина и негромко сказал:
— В тайнике кое-что есть.
Лазарев кивнул, стараясь не выдать волнения.
После ужина он выскользнул из монастыря под предлогом вечерней прогулки и направился к валуну. В тайнике лежала записка. Короткая, написанная знакомым почерком Соколовой. Всего несколько слов:
«Получено. Готовимся. Ждите сигнала в ночь операции. Не рискуйте».
Лазарев прочитал записку, запомнил и сжёг. Пепел развеял по ветру. Теперь он знал, что не один. Что за стенами монастыря его ждут люди, готовые действовать.
Оставалось продержаться ещё два дня. Но эти два дня оказались самыми тяжёлыми в его жизни.
На следующее утро отец Никодим снова вызвал его к себе. На этот раз разговор был другим. Настоятель не улыбался. Он смотрел на Лазарева холодно, изучающе, как смотрит на подопытное животное перед тем, как вскрыть его скальпелем.
— Я получил интересные сведения, — сказал он. — В Туле, откуда якобы приехал Марк Воронцов, никто не помнит семинариста с таким именем. Госпиталь, где он якобы лечился после ранения, не имеет записей о пациенте Воронцове. Вся твоя история — ложь от начала до конца.
Лазарев почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его проверили. Проверили тщательно, профессионально. И нашли несоответствие. Легенда, которая казалась безупречной, дала трещину.
Он попытался выкрутиться:
— Возможно, произошла ошибка. Документы могли потеряться во время эвакуации. В госпитале был хаос, записи велись небрежно.
Но даже произнося эти слова, он понимал, что они звучат неубедительно. Настоятель ему не верил. Игра, возможно, окончена.
Отец Никодим слушал молча. Потом поднял руку, и в келью вошли двое мужчин — те самые, которых Лазарев видел у ворот. Диверсанты.
Они встали по обе стороны от него, отрезая путь к отступлению.
Настоятель сказал:
— У нас есть способы узнать правду. Ты, или как там тебя на самом деле зовут, расскажешь всё. Рано или поздно. Лучше рано. Тогда, возможно, умрёшь быстро и без лишних мучений.
Лазарева вывели из кельи и повели к восточному крылу. Он не сопротивлялся. Это было бессмысленно. Двое против одного, да ещё в самом сердце вражеского логова.
Нужно было выиграть время, дождаться ночи, дождаться операции, которую готовил Белов.
Его привели в подвал — тот самый, где он нашёл арсенал. Но теперь здесь было кое-что ещё. В углу стоял стул, к которому были привязаны ремни. Рядом — стол с инструментами.
Лазарев видел такие инструменты раньше. Знал, для чего они предназначены. И знал, что ближайшие часы будут самыми страшными в его жизни.
Его усадили на стул и привязали: руки, ноги, туловище. Всё было зафиксировано так, что он не мог пошевелиться.
Потом в подвал спустился ещё один человек. Высокий, худой, с лицом, похожим на птичье.
Ворон. Командир диверсантов.
Лазарев узнал его по описанию отца Серафима. Ворон подошёл близко и посмотрел Лазареву в глаза. Взгляд у него был пустой, равнодушный — взгляд человека, для которого чужая боль — просто инструмент, средство достижения цели.
— Кто послал тебя? — спросил он. — Сколько людей знает о монастыре? Когда планируется операция?
Лазарев молчал. Он знал, что заговорит рано или поздно. Все говорят. Человеческое тело не выдерживает боли. Но он также знал, что каждая минута молчания — это минута, выигранная для Белова, минута, которая может спасти жизни.
Ворон кивнул одному из своих людей. Тот подошёл к столу и взял что-то. Лазарев не видел что. Голова была зафиксирована. Но он почувствовал. Острая, пронзительная боль в левой руке.
Он стиснул зубы, чтобы не закричать, не дать им удовлетворения.
Допрос продолжался несколько часов. Лазарев потерял счёт времени. Боль накатывала волнами — то отступая, то возвращаясь с новой силой. Он держался, не говорил ничего, кроме своей легенды, повторял её снова и снова, как молитву: «Марк Воронцов, Тула, семинария, госпиталь, монастырь».
В какой-то момент он потерял сознание. Очнулся от ведра холодной воды, выплеснутого ему в лицо. Ворон стоял рядом, и на лице его было что-то похожее на уважение.
— Ты крепкий, — сказал он. — Крепче, чем большинство. Но это ничего не меняет. Рано или поздно ты сломаешься. Все ломаются.
Его оставили в подвале одного — привязанного к стулу, избитого и стекающего кровью.
Лазарев висел на ремнях и думал о том, что, возможно, это конец. Что он не доживёт до ночи, что всё было напрасно.
Но потом он услышал шаги. Кто-то спускался по лестнице.
Лазарев поднял голову, насколько позволяли ремни, и увидел отца Серафима. Казначей был бледен, руки его дрожали. Он подошёл к Лазареву и начал развязывать ремни.
Лазарев хотел спросить, что происходит, но не смог. Губы распухли, язык не слушался.
Отец Серафим работал быстро, молча. Когда последний ремень упал, он помог Лазареву подняться. Ноги не держали, и казначей подставил плечо.
— Времени мало, — шептал он. — Охранник отлучился на несколько минут. Нужно спрятаться до ночи. Операция начнётся раньше, чем планировалось.
Лазарев не понимал, какая операция, почему раньше, но сил спрашивать не было. Он просто шёл, опираясь на старика, и молился. Впервые за много лет — по-настоящему молился, чтобы они успели.
Отец Серафим привёл его в маленькую каморку под крышей трапезной. Здесь хранились старые облачения, сломанная утварь, всякий хлам. Идеальное место, чтобы спрятаться.
Он уложил Лазарева на груду тряпья и сказал:
— Лежи тихо. Я вернусь, когда всё начнётся.
Лазарев хотел спросить, что именно начнётся, но отец Серафим уже ушёл. Дверь закрылась, и наступила темнота.
Лазарев лежал, чувствуя, как боль пульсирует во всём теле. Левая рука почти не двигалась, рёбра, кажется, были сломаны. Каждый вдох давался с трудом. Но он был жив. И пока он жив — есть надежда.
Время тянулось бесконечно. Лазарев то проваливался в забытьё, то приходил в себя. В моменты просветления он пытался понять, что происходит. Почему отец Серафим сказал, что операция начнётся раньше? Что изменилось?
Ответ пришёл сам собой. Его раскрыли. Диверсанты поняли, что в монастыре есть агент СМЕРШ. Значит, они будут действовать быстрее — попытаются провести операцию на мосту до того, как их накроют.
А Белов, узнав о провале, тоже ускорит свои планы.
Всё сходилось. Всё складывалось в логичную, страшную картину. Сегодня ночью решится всё. Либо СМЕРШ успеет перехватить диверсантов, либо мост взлетит на воздух. Третьего не дано.
Лазарев заставил себя подняться. Тело протестовало, каждое движение отзывалось болью, но он упрямо двигался. Нашёл в куче хлама что-то похожее на палку — обломок старого подсвечника. Сойдёт за оружие. Лучше, чем ничего.
Он подполз к двери и прислушался. Снаружи было тихо. Монастырь жил своей обычной жизнью. Или делал вид, что живёт.
Лазарев не знал, сколько времени прошло. Судя по свету, пробивавшемуся сквозь щели в двери, был уже вечер. Скоро стемнеет. Скоро всё начнётся.
Он ждал. Минуты складывались в часы. Боль немного отступила. Или он просто привык к ней. Мысли стали яснее. Он думал о том, что будет делать, когда начнётся операция. Как сможет помочь в таком состоянии? И сможет ли вообще...
Потом он услышал выстрелы. Сначала один, потом ещё несколько. Потом автоматная очередь. Крики, топот ног. Монастырь взорвался хаосом.
Лазарев толкнул дверь и выбрался наружу. Двор был освещён пламенем. Горел один из хозяйственных построек. Люди метались в панике. Женщины кричали, дети плакали.
Среди этого хаоса он увидел людей в военной форме — бойцов СМЕРШ. Они врывались в здания, выводили людей и стреляли в тех, кто сопротивлялся. Операция началась.
Продолжение следует...